Десять лет — это кажется невероят¬ным. Впрочем, такой рекорд может и не удивить. Сам по себе он не говорит ни о чем. Как и перечень имен, цифры дебютов, случившихся в «Ильхоме». Жизнь студии похожа на жизнь обычного театра: она стоит перед сходными испытаниями и решает сходные творческие проблемы. Оттого так динамичны, а порой и драматичны ее будни. Каждый спектакль в студии — самый главный, а иногда и самый последний. Студии знакомы подлинный энтузиазм и работа на износ. Однако скоро понимаешь, что само по себе это не защи¬щает ее спектакли от художественного не¬совершенства. Только осознав это, студия либо действительно рождается, либо рас¬писывается в бессмысленности затеи, кото¬рая не подкреплена ничем серьезным, кроме благородных эмоций и идеалистиче¬ских мечтаний. Студия обретает смысл, на мой взгляд, только в том случае, если становится частью художественной театраль¬ной культуры и вносит в нее свой вклад. Студия — это выбор образа жизни, точнее, студия — уже образ жизни. Если бы меня спросили, в чем его суть, я бы от¬ветил — в цельности. В определенности же¬ланий, стремлений, в испытании себя, своих сил. Каждая студия имеет свою судьбу и не похожа на другую. Воспоминания о буднях многих студий рисуют приблизитель¬но одну картину: энтузиазм, жизнь комму¬ной на этапе выпуска спектакля, ночные репетиции, которые прерываются наступле¬нием нового рабочего дня (он ведь ни для кого не отменялся) и т. д. В «Ильхоме» все было так и не со¬всем так. Во всяком случае, особой идил¬лии и романтики не помню. Не помню и того, чтобы все это воспринималось нами как нечто особенное. Просто «такая жизнь» была единственно возможной, чтобы репе¬тировать и осуществлять наши планы. С самого начала каждый знал, что «Ильхом» — это дорога, которая длится до тех пор, пока есть кому ее прокладывать. Каждый проложил свой путь. Для кого-то он был длиною в один спектакль, для кого-то вырос в годы. Эти последние были храни¬телями нашего дома. Когда срок «Ильхома», как студии (а у каждой сту¬дии есть свой срок и не столь уж он велик) перерос принятые нормы, мы придумали определение своего бытия: стали воспри¬нимать «Ильхом» как театр, параллельный тому, другому, где все исправно служили, довольно много работали (со временем «ильхомовцы» стали ведущими актерами своих теат¬ров) и получали зарплату. Естественно, мечта о том, что какой-то этап нашей доро¬ги завершится превращением «Ильхома» в государственный театр, витала в воздухе. Однако мы были реалистами. Мы понимали, что время, в которое мы появились (середина 70-х), основательно забыло, что такое естествен¬ное рождение театра. В это время театры рождались по указанию сверху, а не благодаря художественным открытиям. В полной мере различие между существовавшими вокруг «Ильхома» театрами и нами я осознал, начав ставить спектакли в академических театрах Москвы и Ташкента: в них был устояв¬шийся образ жизни, стабильность работы, несравненно большие материальные воз¬можности, чем в «Ильхоме». В этих театрах я встретил замечательных актеров. Нас объединила работа, но разъединял опыт и образ жизни каждого из нас. Ясная когда-то формула — старый театр — студия — новый театр (так отпочковывались когда-то в театры студии МХАТа) — сегодня, по-моему, потеряла смысл, потому что у людей театра появилась масса запасных выходов. Мы снимаемся, порой играем в других «командах», где-то ставим, участву¬ем в концертных программах и просто творческих встречах, а еще радио, телеви¬дение... Мне эти «запасные вы¬ходы» кажутся скорее способом попра¬вить материальное положение и разрекла¬мировать себя, но редко творческой альтернативой. *** "Ильхом" строил свой экономический и творческий фундамент более двух лет. 1976—1977 го¬ды — это сбор людей, разговоры, попытка импровизационного представления («Масхарабоз-76»), поездка с ним в Новгородскую область, Нечерноземье, первые самостоя¬тельные работы (вечера «несыгранных ро¬лей»), первые разочарования, начало репетиций первых студийных спектаклей, первые кон¬фликты, первые уходы случайных людей, приход новых, поиски смысла нового дела. Только весной 1978 года появились спек¬такли. Еще два года (за это время вышли четыре спектакля) прошли, пока студия не окрепла, и не появились «Мещанская свадь¬ба» Б. Брехта и «Магомед, Мамед, Мамиш» Ч. Гусейнова. Пока стало ясно, что «Иль¬хом» вышел на какие-то принципиальные рубежи. Через восемь лет после рождения «Ильхома», в 1984 году, я по¬пал в ситуацию, внешне повторившую один из эпизодов его биографии. На этот раз в Москве. Вновь был Брехт, была одна из его ранних пьес («Человек как человек» был написан сразу после «Мещанской свадьбы»), пьесу репетировали молодые ак¬теры Театра имени Моссовета. Грех было не сравнивать… …Если говорить о моей внутренней программе, то в «Человеке...» мне хотелось достичь качества, обнаруженного в спектаклях «Ильхома» и совершенно необходимого для пьес Брехта — игры, сво¬бодной от открытого сюжета и бытовой логики, игры как естественного проявления природы ак¬тера. Молодые актеры и в том и другом коллективе в чем-то были похожи, в чем-то принципиально различались. Они были людь¬ми одного поколения, но каждый из «ильхомовцев» казался мне старше своих мо¬сковских коллег. В со¬знании разрозненного молодого поколения московских актеров было каким-то образом подавлено право на поступок. Многие из них, играя в академических театрах, все-таки существовали при ком-то – в тени мастеров и «мастодонтов». Игра же, которая сочинялась нами, требовала от них качеств солистов-первачей. Сознатель¬ного свободного личного творчества. Со свободой же в театральных «академиях» 70-80 гг. для молодежи было явно плохо.
*** Я все чаще думаю, что есть студия? Завязка, истоки, период пробы сил? Или кульминация, результат, выражение нако¬пившихся идей, творческих устремлений? История показывает, что лучшие студии были похожи на дремлющие вулка¬ны. Молодые актерские и режиссерские силы, растворенные в недрах старого театра (и исправно служащие ему), в какой-то пе¬риод аккумулировали силы и взрывались, выдавая идеи, новое качество, превращаясь разом в новое поколение. Классические примеры взрыв¬ных поступков — те же студии Вахтангова, Ефремова с его «Современником» в 50-ые годы ХХ века. Я не знаю, спасут ли искусство ди¬летанты, но твердо уверен, что делать его всегда будут максималисты. В молодые годы студия принципиально нужна, дабы произо¬шло освобождение от «инфантилизма» и от «нельзя», от множества собственных при¬думанных «нельзя», когда мы оказываемся в роли Лисы, которая не сумела сорвать виноград, а объяснила это тем, что он зеле¬ный. Студия — это ситуация проверки на живучесть идей, творческих и человеческих возможностей. Но одновременно это и на¬копление последних — их должно хватить на энное количество лет. Студия невольно отражает связь времен и наступление нового времени. Она всегда следствие либо театрального кризи¬са, либо театрального подъема. Если советские студии 20-х годов ХХ века — это выра¬жение ускорения бега времени, то «Иль¬хом» — скорее, попытка освободиться от инерции времени, выпасть из общего тече¬ния, чтобы выработать свою точ¬ку отсчета и ощутить свое место и назначе¬ние в наступившем для нашего поколения периоде. В 70-х годах тот же «Ильхом» был, скорее, реакцией на отсутствие каких бы то ни было существен¬ных перемен в общественной и театральной ситуации. *** В первые годы мы жадно искали свой театр, свою драма¬тургию, свою игру. Мы знали, сквозь какое многообразие стилей и форм театра про¬шел молодой МХТ и его студии (Чехов, Метерлинк, Гауптман, Л. Андреев...). Толь¬ко так вырабатывается культурный ценз те¬атра. Иного не дано. Подобная программа реализовывалась и в нашем репертуаре. В ней присутство¬вали черты лаборатории. Обыденность плюс символика «Утиной...» сменялась гро¬тескной «Мещанской...» — семейным пор¬третом в стиле ретро, где девять персона¬жей одновременно, как в девятиголосии, солировали весь спектакль. «Мещанская...» репетировалась несколько недель, «Эквус» П. Шеффера — более двух лет, но так и не был сыгран для зрителя, исчерпав себя по ПУТИ. В «Прощай, овраг» К.Сергиенко мы играли собак. Изображали то драму, то почти клоунское представление, а в резуль¬тате оказались где-то посередине реки… И если уж говорить о глав¬ной специфике лаборатории «Ильхома» первых лет, то она проявлялась в человеческих взаимоот¬ношениях. В том, как люди находили общий язык. И в хрупкости нашего дела. И в том, как открывалось второе дыхание, и вновь исся¬кали силы. В лучших наших спектаклях мы освобождались от суеты, обсуждая простые и главные для человека вопросы. Мы поня¬ли, что обнаружить суть — это значит осво¬бодить от привычных ритуалов нашей жиз¬ни подлинную человеческую эмоцию.
*** Грань, отделяющая живой театр от неживого, почти невидима. Но кто-то должен ее различать, иначе мертвечина дает о себе знать очень скоро. Спустя много лет я вдруг обнару¬жил, что и мы, нередко предпринимая дейст¬вия для «укрепления» студии, прибегали к тем же средствам, которыми вовсю пользу¬ется официальный государственный театр. Порочный круг — чтобы жить, надо под живое подводить фундамент, ук¬реплять его со всех сторон, ограждаться по¬пулярностью, строить крепость, да так, что¬бы ничто уже не могло разрушить ее стены. Богу богово... Живой театр, наверное, пото¬му и живой, что обязательно должен когда-то умирать и уступать место другому. Самое сложное... Кому-то надо уйти. Кому-то что-то начать сначала. Мы не успе¬ли оглянуться, как и «Ильхом» подошел к какому-то рубежу (или кризису?). Около трех лет я ничего не ставил здесь. Участвовал в выпуске неко¬торых новых спектаклей своих молодых кол¬лег, но сам фактически работал на стороне. У меня родилось ощущение, что мы — те, кто сочинил студию, — исчерпали некую свою программу и теперь должны искать новый смысл и новые идеи, чтобы продол¬жать свою жизнь в «Ильхоме». Еще немно¬го, и я найду в себе силы снять с репертуара некоторые свои спектакли. Жду принци¬пиальных шагов от тех, кто спустя десять лет заполняет студию. К сожалению, они пришли в готовое, первоклассно оборудо¬ванное помещение. Они знают только по рассказам, что когда-то здесь был обыкно¬венный подвал, в котором близлежащий ре¬сторан хранил лук и картошку. К сожале¬нию, «Ильхом» стал модным. Работать в нем стало престижно. Сложность первого контакта режиссера с актерами в чем-то уп¬ростилась. Верить в конечный успех помо¬гает пройденный нами путь, популярность, качество иду¬щих спектаклей. Сгущаю обстановку, пыта¬юсь вселить во всех тревогу. Говорю о видимой прочности студии... Ничего не хочу прогнозировать. Вре¬мя должно написать следующие главы жиз¬ни «Ильхома». Верю, что они будут…
