Так называется один из наших спектаклей по А.Киму. Я не знаю, почему именно 200… но так или иначе, герою пьесы привиделось, что за ним, мучающимся своим прошлым и сегодняшним, наблюдают: кто-то, кто не мучается и не страдает… быть может, 200 еще и потому, что в нашем обществе год жизни порой засчитывали за два, а то и за больше. А значит жизнь, человеческая – век наш согласно этой арифметике - равны двум столетиям.
Так или иначе, но спустя 200 лет (ибо было всего так много) нашему театру «Ильхом» исполнилось 20 лет. Семнадцать российских журналистов, приехавших по приглашению самого президента Узбекистана (видимо, для знакомства с неведомой новой независимой страной), согласно программе пребывания оказались в Ташкенте, в «Ильхоме». Сидим, смотрим друг на друга. Никак не можем понять, по какую сторону баррикад оказались, вроде как зарубежные журналисты в гостях у аборигенов: «Извините, это тот самый «Ильхом», а вы тот самый Вайль, который когда-то давным-давно, эдак сто лет назад были вроде как одной из легенд советского театра? Неужели вы живы и все еще в Ташкенте?»
«Неужто заживо погребли?.. А я вот все еще в Ташкенте… или я снова в Ташкенте?..» - последняя мысль настигает меня в самолете на подлете к Москве, где запускается новый спектакль и одновременно продолжается на деньги голландцев монтаж фильма о Ташкенте, некогда превращенном Российской империей из почти ничего (в сравнении с теми же легендарными Бухарой и Самаркандом) в то, что стало потом четвертым городом Советского Союза.
Кажется, никогда не был особым патриотом родного Ташкента (я родился в нем, в семье военного). Все студенчество проторчал в Ленинграде в товстоноговском БДТ на стажировках, успевая периодически мотаться в столицу и смотреть Любимова и Эфроса (как же последующая мутная вода исказила то, что в мои 70-е было прекрасным и вдохновенным). Едва создал «Ильхом», начал параллельно ставить в Москве. В одном театральном общежитии в то время по воле случая жили Кама Гинкас, Гета Яновская и я, сюда же захаживали Анатолий Васильев, Павел Лунгин, да и прочий замечательный народ. Я был самый молодой в компании, и Гинкас частенько резал, что слишком, мол, я «ранний» и не должен по возрасту «брать Москву»…
Как же все переменилось, да нет – перевернулось! Нет давно и общежития на ул.Белинского, располагавшегося в квартире бывшего начальника охраны Сталина. Нет одной столицы на всех, которую непременно надо было покорять. Потеряла империя и свой Ташкент – город хлебный (помнит ли кто повесть Аверченко с этим названием?), а также Ташкент – Звезду Востока (а песню Тухманова?). И вот тогда-то сердце и заныло, все, что было не со мной, вспомнил. Бросился снимать в Ташкенте театр, где сыграла свои последние в жизни спектакли Вера Федоровна Комиссаржевская. Гимназию, где учился первый демократ Сашенька Керенский, который не удержал власть в своих ручонках и тем самым предопределил будущую судьбу родного Ташкента, где остались за семью замками мать и родственники, боявшиеся в иные годы вспомнить о своем родстве.
Бросился вытаскивать из архива записки Татьяны Есениной, вспоминавшей в Ташкенте брата Сережу, Зинаиду Райх, Всеволода Эмильевича (каждый когда-то был здесь).
Вдруг другими глазами увидел живопись и рисунки Верещагина, Кузнецова, Бенькова, Волкова… и знакомая Азия предстала вдруг незнакомой.
Перечитал ахматовский ташкентский цикл:
Когда погребают эпоху,
Надгробный псалом не звучит,
Крапиве, чертополоху
Украсить ее предстоит.
И только могильщики лихо
Работают. Дело не ждет!
И тихо, так, Господи, тихо,
Что слышно, как время идет…
Домов, где жили Ахматова и Надежда Мандельштам, уже нет. Недавно снесли останки собора Александра Невского, что оказался очень некстати вблизи с бывшей могилой бывшего лидера советского Узбекистана Ш.Рашидова. Последнему тоже не повезло с историей: сначала его похоронили в землю, некогда примыкавшую к православному собору, а потом в годы разгула перестройки его прах потревожили и сослали за пределы Ташкента, на родину предков. А вот театр, где играл и репетировал Михоэлс, стоит. Несколько деревьев на мертвом ныне громадном «Узбекфильме», запечатленном Германом в «20 днях без войны», помнят советских кинозвезд: Лукина, Фаину Раневскую и лучшего всех времен и народов Ходжу Насретдина – Свердлина в фильме Протазанова, Бернеса, Крючкова, Андреева, Алейнникова и прочая, и прочая.
Послал факс Александру Исаевичу Солженицыну: так вот и так, расскажите для моего фильма, как это вы, избежавший самого страшного в ташкентском раковом корпусе, как это вы, Богом и ташкентскими медиками спасенный, с такой легкостью отрезали Ташкент от России в одной своей знаменитой статье?
Не согласился Александр Исаевич дать интервью – бог с ним. Только все не так просто продолжается в этой жизни. По-прежнему располагается медицинский институт, где лежал Солженицын, в добротных зданиях, некогда построенных для Российского кадетского корпуса. И еще: так уж совпало, что один из врачей, лечивших будущего российского пророка – Стадников Анатолий Матусович, лечил нашего ильхомовского актера – Сашу Басина. Не удалось. Ушел Саша. Сыграл в Москве в 1982 году наши первые московские гастроли, и через несколько месяцев его не стало. В Москве он играл Льва Николаевича Кошкина в «Сценах у фонтана» Злотникова. Гастроли прошли с шумным успехом. «Фонтан» и нашу реконструкцию текста шварцевского «Дракона» по архивным материалам разрешили сыграть только в качестве общественного просмотра («Дракона» - только в отрывках в ЦДРИ). Общественность неистовствовала (как же: молодой неофициальный театр, неофициальные гастроли – невозможная история!). Весь московский бомонд был в зале малой сцены Театра имени Моссовета. В итоге этих гастролей стало как бы очевидно, что после гражданственного «Современника», появившегося в середине 50-х, левой Таганки, успевшей захватить конец оттепели в конце 60-х, родившийся в конце 70-х «Ильхом» явил свои игры в другой театр. Произошла и еще одна «неправильность». Театр этот возник почему-то не в Москве, а в Ташкенте. За это мы платили всю нашу жизнь.
Одна часть московских театральных кругов поддерживала нас горячо, другая всеми силами скептически провозглашала: этого не может быть, потому что этого не может быть в Ташкенте! Может быть, поэтому Семен Злотников (с которым мы начинали) совершил свое путешествие из Ташкента в Петербург и Москву, чтобы не слышать скептиков и завоевать признание и славу патриарха новой волны драматургии.
Два года назад мы пересеклись с Семеном на нейтральной полосе – на Земле обетованной, и он подарил мне короткий экспромт: «знаешь, если ты придумаешь, зачем тебе уезжать. И если ты поверишь в то, что ты придумал, - уезжай». – «Ты придумал?» - спросил я. «Пожалуй!» - ответил Злотников.
- Вы помните, что вы написали на стене нашего фойе: «Возьмите меня костюмером!»
- Не помню, возможно…
- Полетели.
- Нет, Марк, не смогу… Начинаю беречь силы. Напомните мне, пожалуйста, адрес, я обязательно пришлю телеграмму.
- Алло! Здравствуйте, Анастасия Александровна (это Вертинская). С вами говорит заведующая труппой театра им.Моссовета. Мы планируем ставить «Даму-невидимку». Ставит Марк Вайль… У него есть предложение…
- Правда? Но, к сожалению, моя сегодняшняя жизнь не связана с театром. Я ничего пока не планирую играть и репетировать.
Ах, Анастасия Александровна. Как вдохновляли нас …надцать лет назад ваши глаза, замечательно сияющие в зале «Ильхома» среди глаз кинематографической братии, завсегдатаев некогда существовавшего Ташкентского кинофестиваля, бравших по вечерам на абордаж наш маленький зал. Интерфест крутил фильмы стран Азии, Африки и Латинской Америки. В «Ильхоме» сидели сплошь москвичи, и понять, где мы играли, было невозможно.
Ни один зал мира более не напоминал мне наших прежних залов и тем более не мистифицировал места нашего нахождения. Было ясно, к примеру, что нас ожидало в маленьком южнобаварском городке Ландсхут или, к примеру, в Нью-Йорке, где перемешивались американцы с когда-то или все еще нашими и еще бог знает с кем. После первых поездок с опытом можно было представить реакцию зрителей в Копенгагене или Дублине, Маастрихте или Болонье… но всегда это отлично от того, как принимают или не принимают спектакль дома.
Кажется, все уже поняли: неправда, что зарубежные гастроли – кульминация творческой биографии. Это просто зарубежные гастроли, где быт отлаженнее и приятнее, а гонорары значительно больше, чем были на территории бывшего СССР (ситуация, кажется, теперь меняется). На наших глазах (мы работали вместе на разных фестивалях) рухнули замечательные театральные труппы (та же студия «Человек» - позже «Студия 5»; блестящие «Лицедеи» и т.д.), погнавшиеся за продажей какого-либо одного раскупаемого спектакля и не успевавшие делать новые работы. Да что делать? Придумывать, найти силы сохранить идеи, ради которых собрались и начали свое дело!
«Кломадеусу», заработавшему на последнем, историческом Всесоюзном фестивале (1988 г.) верхние строчки рейтинга, повезло: он объездил полмира. Повезло и брехтовской «Мещанской свадьбе»: 16 лет играем, третий состав актеров, три репродукции в театрах Болгарии, Югославии, России, останкинская телеверсия, а все куда-то зовут показывать. А целый ряд для нас важных и новых работ видели только наши зрители. Сначала было обидно, а потом как-то прошло. Нельзя сделать театр для всех зрителей, можно только случайно расширить аудиторию спектакля. Но если дома однажды забыли путешествующий по миру театр, а нам перестали быть интересны собственные зрители (а это накатывает на всех), жди беды.
…Мои сегодняшние студенты, родившиеся как раз с «Ильхомом» в конце 70-х, с почтением слушают эти истории. С трудом представляя, почему нас, двадцатипятилетних, объявляли «диссидентами» и антиобщественными элементами.
Я и сам это теперь с трудом представляю, будто это было в моей другой жизни, тем более что мы ни с кем не боролись, а просто играли в свой театр. Правда, мы отстаивали его, а это уже считалось борьбой. Родившийся на энтузиазме, без государственной дотации, живший в жутком прессинге в течение первых десяти лет (актеры, работая в своих театрах, в «Ильхоме» играли бесплатно) театр начал уставать и разрушаться. Меня почему-то постоянно призывали убрать из «Ильхома», будто кто-то меня туда назначал. Почти на два года я уехал в Москву: ставил «Премьеру» Л.Россебы и «Человек как человек» Б.Брехта в театре им.Моссовета. В «окнах» между репетициями ездил в Ташкент. Здесь в то время «ильхомовцы» старались сохранить репертуар и даже изредка, в 10 часов вечера, играли «закрытые» спектакли. Театр стал настолько популярен, что полностью закрыть его уже не рисковали. Ждали, когда кончится «завод», и он умрет сам. Моё отсутствие в Ташкенте обещало близкий конец. Позже я узнал, что, несмотря на добрые отношения с коллегами, Москва в то время для меня была также закрыта (безобидную «Премьеру» просматривали трижды. А вдруг?). Во всяком случае, трое из имевших со мной дело директоров московских театров получали каждый раз «не одобрям» от Управления культуры, заводя разговоры на тему, хорошо бы молодого, способного режиссера пригласить в Москву и т.д.
Так или иначе, но какие-то злые (или добрые) силы не разлучали меня с рожденным мною театром. И он выжил! Трудно, но выжил.
«Ильхом» умирал как минимум трижды. Первый раз, когда после московских гастролей в 1982-м, наконец, сплотились узбекские и российские чиновники и решили укротить незаконнорожденный театр. Не давали играть разом пять спектаклей репертуара: «Магомед», «Сцены у фонтана», «Дракон – сказка 1943», «Прощай, овраг», «Дорогая Елена Сергеевна». К ужасу отделов культуры, большая часть звучавших со сцены текстов была просто не залитована (поясняю для новых поколений: не имела цензурного штампа и номера, регистрирующего разрешение на публичное исполнение). Замелькала тень статьи об антисоветской деятельности. Стали появляться решения, газетные статьи, подготавливающие общественное мнение, а часть общественности не брезговала подписывать возмущенные письма: «Вот де театр «Ильхом» идеологически разлагает молодежь, аморален и заодно чрезмерно сексуален».
Помогла опять-таки в целом ташкентская ситуация, которая и в более страшные годы оказывалась мягче московской.
Потому, наверное, и удалось в конце 40-х высланным из Москвы «безродным космополитам» открыть в Ташкенте Институт искусств. Поэтому, наверное, удалось ташкентскому филологу А.Вулису сговориться с высланным в Ташкент уже в хрущевское время К.Симоновым и опубликовать раскопанную им несгоревшую рукопись романа Булгакова «Мастер и Маргарита». Я мог бы рассказать много историй про то, как Ташкент сохранил, приютил и согрел, будучи просто по-восточному мягким (или другим по ментальности) и одновременно далеким для вовлечения его в показательные политические игры и процессы.
Вторая смерть к «Ильхому» подкралась вместе с перестройкой. В оголтелом шуме и гвалте гласности мы вдруг поняли, что много раньше других театров поставили авторов и пьесы, которые все бросились ставить. И просто все, что нам казалось, рассказали про систему, про нас, homosoveticus, а наши художественные изыски (которые для нас всегда были более важны, чем идеология) в то время никого не волновали.
Мы замолчали в 1986 году и два сезона ставили спектакли-импровизации без слов. Так появились «Рэгтайм для клоунов», «Петрушка» и «Кломадеус». Нами была реализована не новая, но мудрая программа. Почва уходила из-под ног, советский театр расставался с ролью жреца, трибуна, кафедры, просто переворачивал последнюю страницу своей истории. Прощаясь с особым местом в обществе и былым величием.
Третий кризис, как после удара, последовал вслед за окончательным распадом СССР. Мы не узнавали свой город. Жуткие ошские и ферганские события, их эхо в Ташкенте перевернули все вверх дном. Город, впитавший несколько поколений иммиграции, где выросли внуки и правнуки приехавших в середине XIX века в Туркестан, где осели тысячи в годы голода, войны и репрессий, - этот город как будто оцепенел. Впервые за вековую историю в нем начался Исход. Я не располагаю никакими данными численности отъехавших, я просто чувствовал, что уехала внушительная часть элиты города. Я перестал ее видеть в нашем театре. Цепь зарубежных гастролей (1991-1993 гг.) позволила нам как-то морально и материально продержаться и еще: более трезво взглянуть на ситуацию «из прекрасного далека». Мы понимали, что начинаем жить в другом Ташкенте.
Тогда же появились и мои первые ученики – это было похоже на то, как срабатывает инстинкт самосохранения. Чтобы продолжить театр, надо было родить и воспитать.
«О нервном, болезненном и хрупком поколении, зачатом в промежутке между битвами Империи», каковыми предстали мои собственные ученики. Об их отцах, которые живут иллюзиями и сочиняют легенды про свою жизнь, я рассказал в Москве. Премьера Мюссе, кажется, не пропала в мутном потоке столичных премьер. Я прочитал десяток самых различных рецензий, к которым с годами научился относиться спокойно. Недавно, спустя почти два года после премьеры, с громадным успехом «Любовью не шутят» был показан в Ташкенте.
Спектакль, сделанный для камерной «Сцены под крышей» театра имени Моссовета, игрался на большой площадке. Для ташкентцев что-то соединилось в этой моей работе, стала явью скрытая для них часть моей московской жизни, и одновременно для моих московских актеров разом открылся зритель, знающий «Ильхом». «Моссоветовцы» были поражены тем, как их понимали. По-моему, после возвращения в Москву у них открылось второе дыхание. Они стали играть спектакль свободнее и бережнее. Мне показалось, что они что-то для себя почувствовали.
Вот и не верь после этого, что есть на земле поля и точки пересечения, где все случается как бы само собой, потому что нечто особенное связывает тебя с этим пространством.
Горсточка уцелевших учеников эпохи распада и несколько стариков «Ильхома» начали третью жизнь театра. Разрубленные на куски, как Дракон, о котором рассказывалось в спектакле «Магомед», мы, кажется, срослись… живой водой стали придуманные новые спектакли. Мы также продолжили свою Школу. В ней учится уже не столь «нервное поколение», в отличие от предшествующего, завершившего учебу в год смерти Империи. Это новое поколение – это уже не переживало. Они выросли после этого и живут в их Ташкенте.
Наши последние работы – «Счастливые нищие» К.Гоцци и «Квартал Тортилья-Флэт» по Дж.Стейнбеку. Оба спектакля – романы, рожденные в импровизациях. «Квартал» идет четыре часа с одним перерывом. Гоцци, написавший сказку про Самарканд, позволил нам сочинить спектакль про нашу жизнь, про новый Вавилон, где традиционные маски комедии дель арте обрели национальность и биографию, где смешались языки, нравы, краски. Обе работы – очень ташкентские по духу, стилистике, настроению. Нам незачем ехать, скажем, как Бруку, в Африку, чтобы соединять в труппе разноцветный мир, расы и народы. В Ташкенте для этого есть все: Азия и Европа, разная ментальность, контрастные темпераменты, черные, желтые и белые лица. Мы, такие жесткие и ироничные в наших ранних работах, в этих спектаклях много добрее и простодушнее. В них мы говорим, как надо выживать и просто жить. Не учим, а просто сами учимся быть в ином настроении, создавать светлую энергию. Возможно, это уже совсем другой «Ильхом»?
Ловлю себя на мысли, что иногда не хочу помнить и знать, что прошло 20 лет – хотя по событиям прошло лет 200. Случившегося в «Ильхоме» хватило бы на несколько театральных биографий.
Как хорошо, что я создал свой театр совсем молодым. Поэтому теперь в свои сорок с хвостиком могу фантазировать о третьей жизни «Ильхома».
Тем прежним жизням принадлежат мраморные пилястры в фойе нашего театра, к ужасу тогдашнего начальства «испачканные» автографами переступавших порог «Ильхома». Когда-то писали избранные, теперь во времена демократии фломастерами и «губнушками» рисуют все: затирают росписи Брука и Юрского, Славы Полунина и Лени Филатова, Захарова и Митты, Камаки Курихары, Иры Мягковой, Вити Гвоздицкого, Леши Шипенко, Саши Червинского, Роберто Баччи и Роберто Чулли… Всех встретившихся на пути не назову – на стенах сотни имен. «Иных уже нет, а те далече».
Я оглядываюсь на стоящего среди мальчишек и девчонок – учеников театральной школы – патриарха «Ильхома» Мишу Каминского и понимаю, что сыграть в чистом виде в игру «начнем сначала» не получится. В окружающих тебя близких след времени заметнее.
Я часто думаю: как же удивительно все случилось – родился Театр. Он никогда не знал простой жизни. Он никогда не имел больших денег. Он родился в крупном городе, но не в самом большом театральном центре мира. И при этом он стал как будто воронкой, втянувшей много судеб, перекрестком, на котором столкнулись громкие имена, средой, в которой родилось много талантливых людей.
Прошло 200 лет… родилось много новых людей и даже новых стран. «Ильхом», к счастью, жив.
