Он ведущий актер ташкентского театра «Ильхом». На последних гастролях театра в Москве играл главные роли в спектаклях «Бесплодные усилия любви» У. Шекспира и «Белый, белый черный аист» по А. Кадыри. Но Москва порой больше интересуется не театром, а околотеатральными «новостями», так что фамилию Бориса запомнили и нетеатралы. Это с ним и Евгением Дмитриевым, тоже актером «Ильхома», случилась на гастролях трагедия. Квартиру, в которой они жили, подожгли какие-то злоумышленники, ребята получили тяжелейшие ожоги. Это им самоотверженно помогали московские врачи, на их лечение московские актеры собирали деньги. В результате 34-летний Борис остался жив. А Жени, которому 17 октября исполнилось бы 33 года, нет. Этим, наверное, и объясняется общий тон нашего разговора (все-таки печальный) и незримое присутствие в нем Жени, лучшего друга Бориса… Он чем-то неуловимо похож на Олега Меньшикова и совсем не похож на актера. Когда ему говорят про Меньшикова (а говорят часто), он злится. Во всем остальном — человек мирный и медлительный. Совсем никак не «подает» свою красоту, хотя поклонниц у него уйма (это видно было и в Москве). На сцене играет героев-любовников, а в жизни часто смущается. Обаяния в нем — бездна, тембр голоса — замечательно «мужской», а его деликатности и манерам могли бы позавидовать даже дипломаты. Тогда представьте себе наши лица, когда мы услышали от него вот это:
— Я никогда не любил театр. И никогда не мечтал быть актером. В Намангане, где я родился, театра вообще не было. Моя мама закончила четыре класса, а папа работал таксистом. — Что за кровь в тебе намешана? — Папа — узбек. Бабушка с маминой стороны — украинка, дед — русский, погиб в битве под Москвой. Маме в войну было четыре годика, они с бабушкой жили под Сталинградом. Когда начались бомбежки, эвакуировались в Узбекистан. Мама умерла, когда я закончил восьмой класс. Ее мне заменила старшая сестра, на 12 лет меня старше. У папы тогда была уже другая семья, десять детей. Мы с ним не виделись 15 лет, а в прошлом году встретились. Случайно. Он до сих пор живет в Намангане. — О чем же ты мечтал, если не о театре? — Ни о чем. Ничего не хотел, ни к чему не стремился, болтался на улице, курил анашу. В то время в Намангане вместо слова «здрасьте» молодежь говорила «дай косяк». Это было ужасное время, как раз перед распадом Союза. Я и понятия не имел об актерской профессии. Читать — любил, в самодеятельности играл, брал даже первые места на конкурсе чтецов. Но это было как-то несерьезно. Я военным мечтал стать, в Суворовское поступал после восьмого класса, но меня оттуда выгнали — за игру в карты на КПП. Потом пошел учиться на газосварщика. И там пробыл месяца три, после чего сестра велела мне возвращаться в школу — «пока мы не поймем, что с тобой делать дальше». — А потом, что ли, Случай? — Встреча с Ренатом Бекташевым, замечательным человеком. Я его называю «мой ангел-хранитель». Он закончил Ташкентский театральный институт и приехал преподавать в местное музыкальное училище. Он и наставил меня на путь истинный. Я тогда увлекался брейк-дансом, он тоже хорошо танцевал, на этой почве мы и подружились. Когда я заканчивал десятый класс, именно Ренат мне сказал: «Попробуй в театральный, в тебе что-то есть». Я тогда впервые поехал в Ташкент (это четыре часа езды на машине, через перевал и Ферганскую долину). Для такого мальчишки, каким я тогда был, в большом городе все было дико страшно, ново и интересно. В театральный пошел наобум. Поступать, как все, «до победного», не собирался. На консультациях послушал, как ребята читали, и нагло решил, что я лучше. Когда велели придти сразу на третий тур, понял, что порядок. Режиссер Александр Кузин (он сейчас живет и работает в Ярославле) стал моим первым учителем. По его наводке я потом поступал в Щукинское училище, на курс к Владимиру Иванову, где потом учились Мария Аронова, Нонна Гришаева, Анна Дубровская. Не поступил. А на втором курсе у Кузина появился Марк Вайль, художественный руководитель «Ильхома», искал ребят для своего нового спектакля. Он и взял меня в театр. Так что в «Ильхоме» я с 1990 года. — А до этого ты их спектакли видел? — Один. Но что такое «Ильхом», понимал смутно. Актерскую профессию постигал на практике, хотя потом учился и на курсе Вайля, где преподавал еще один ильхомовский режиссер, Вали Умаров. А сейчас при «Ильхоме» — своя актерская школа, не государственная. — Курс в институте был большой? — Семнадцать человек. — И где все? — Из тех, что выпустились в 1993 году (это была первая студия «Ильхома»), я на сцене остался один. — А сколько всего было студий? — Сейчас шестая. В четвертой и пятой я начал работать педагогом. Как и Женя Дмитриев. — А в других театрах ты играть не пробовал? — В Ташкенте же русских театров мало. В узбекский Театр им. Хамзы меня звали, в узбекский ТЮЗ тоже, но я не говорю по-узбекски. — Но ведь в «Ильхоме» ты играешь в спектаклях, где говорят на двух языках, узбекском и русском?! — Играю, но это выученные слова. Русские певцы же поют по-итальянски? Нет, я знаю узбекский, но разговорный. На базаре могу поторговаться, но не больше. — В Ташкенте по-прежнему можно услышать на улице русскую речь? — Уже нет. Раньше это было невозможно — заговорить с человеком на улице по-русски и встретить недоуменный взгляд. Сейчас — сплошь и рядом, и это грустно. Многие молодые ребята меня уже не понимают. Ташкент теперь — это мегаполис в 2,5 миллиона человек. И нишу, образовавшуюся после отъезда русских в 90-х годах, теперь заполнили люди из регионов. В Ташкенте всегда культура была на высочайшем уровне. Кого сюда только не ссылали и царская власть, и советская, а какие люди жили у нас в эвакуации, а сколько после них научных и культурных учреждений осталось или на этой базе возникло. В Театральном институте, когда я учился, преподавали титаны. Эта жизнь была такая колоритная. Сейчас не та улица, не тот институт. Все нужно начинать заново. — Свою первую роль в «Ильхоме» помнишь? — Роль Калигулы была моей дипломной работой. — Какие из твоих спектаклей кажутся тебе знаковыми? — Очень удачной работой был спектакль «Тойбеле и ее Демон» по И. Зингеру. Самый любимый спектакль — «Квартал Тартилья-флэт» Дж.Стейнбека. Женя там играл замечательно. — В «Ильхоме» могут поставить спектакль на актера? Можно подать заявку на роль? Или репертуар формирует Вайль по своему усмотрению? — Подать заявку можно, но право на роль придется доказать. Марк постоянно призывает актеров делать что-то самостоятельно. И совершенно не обязательно, чтобы режиссер сразу же подключался к работе. — Ты в профессии 16 лет. И что, работал только с Вайлем? В «Ильхом» не приглашают режиссеров извне? — Нету их, черт возьми! Я до сих пор играю в спектакле «Братья и Лиза» А. Казанцева, его ставил совсем неопытный мальчик, и это было так неинтересно, что стыдно вспомнить. А поработать с мастером я мечтаю. Мой первый «другой» режиссер — Петр Кротенко, москвич. Он в 1994 году и поставил «Тойбеле». Я играл Алканона. — Говорят, эта пьеса приносит несчастье. — Я не верю. — Но, тем не менее: ты и Женя, Вячеслав Невинный, Елена Майорова, которые играли пьесу во МХАТе им. Чехова… — Теперь я вспоминаю, что у моей партнерши, которая играла Тойбеле, тоже были какие-то неприятности. Но теперь она живет в Италии, преподает, и все у нее в порядке. Нет, не верю. Не хочу верить. — От наманганского хулигана до театрального педагога — дистанция огромного размера… — И это Случай. В начале 90-х в «Ильхоме» произошла резкая и болезненная смена поколений. Почти все «старики» (а это была мощная команда) ушли из театра. Кто уехал в Израиль, кто — в Россию, кто — в Европу. Советский Ташкент — это же было вавилонское столпотворение национальностей. А в начале 90-х многие уезжали. Только сейчас Ташкент немного приходит в себя. И получилось, что еще вчера я был самым молодым в «Ильхоме», а оказался вдруг самым «старым». Так что преподавать я начал от безысходности. Кто-то должен был взять на себя ответственность. — И никаких амбиций? — Изначально не было. Режиссерские амбиции во мне зрели. До сих пор зреют. А педагогику я и в мыслях не держал. Молодой еще был, не наигрался. Я же стал педагогом, когда мне и 30 не было. А потом втянулся. Теперь мне это надо не меньше, чем моим студентам. Я с ними тоже «расту». Через педагогику пытаюсь понять актерскую профессию до конца. Взглянул на нее со стороны, стал ироничнее относиться к успеху. Стал свой практический опыт подводить под какие-то формулы. — В прошлом году ты дебютировал и как режиссер. — Если бы не педагогика, и на это бы не решился. Я человек в себе неуверенный, а педагогика к режиссуре меня подтолкнула. Это совсем другой мир, другие «условия игры». Адреналин колоссальный. Но, если актерская игра для меня — это приятный адреналин, то режиссура — адреналин, который пугает. — Почему для дебюта ты выбрал пьесу Михаила Угарова «Облом оff»? — Потому что это «мое». Потому что безумно понравилось. Я ведь сам Обломов. Нет, я совершал в жизни какие-то поступки, но внутри был… чистый Обломов, который лежит на диване. Нерешительный в принятии решений, мягкий, податливый. Шел, куда вели… — Почему же роль Обломова на себя не примерил? — Примерял. Мы с Женей это даже обсуждали: нам бы надо было сыграть это вдвоем. Визуально я, наверное, больше похож на Штольца, а Женя — на Обломова. Но по сути все было наоборот. Я всегда ощущал себя Обломовым, ленивым и вялым. А Женя в жизни был Штольцем, энергичным, уверенным, деловым… Оптимистом. — После того, как ты поставил спектакль, что-то изменилось в тебе-актере? — Ничего. Я пока больше всего актер. В спектакле играют мои студенты, Пятая студия «Ильхома», я ими горжусь. Смотрю и завидую: я так серьезно не начинал. — Ты «умный» артист, извини за глупый вопрос? — Я… думающий. Но менее думающий, чем многие артисты в театре (смеется). Я думаю до какого-то момента. А потом мне нужно мозги отключить. На репетициях ребята наши еще сидят, разбирают роли. А я уже хочу на сцену, там я могу найти самое верное решение. Существовать стихийно — и чувствовать себя свободно. Играть, как подсказывает интуиция. Отправные точки режиссером расставлены, теперь — вперед. На премьере, конечно, в голове счетчик работает: страшно забыть рисунок, от чего-то, найденного на репетиции, отойти, «потерять нить». Но после пятого-десятого спектакля ничего не страшно. Все легко. Чем быстрее потом забываешь режиссерские задачи, тем быстрее приходишь к правде. Я и студентам говорю: «То, о чем мы сейчас говорим, важно, это надо знать. Но потом забывайте, и побыстрее». — Сколько у тебя студентов? — Тринадцать. — «Ильхом» готовит кадры для себя? — В принципе, да. Ну а дальше как судьба сложится. Жизнь корректирует замысел. У нас, например, учились три американца, которые теперь не хотят уезжать. — За те годы, что ты в театре, он в чем-то изменился? — Во всем: люди, репертуар, стиль, размах. В конце 70-х его «закрывали» регулярно, почти после каждой премьеры. Сегодня это театр известный в Европе. Когда я пришел, это был период молчаливого «Ильхома», как Вайль его определял. Самые знаменитые спектакли того времени — «Кломодеус» и «Регтайм для клоунов» — шли почти без слов. Это было время распада всего. Вспомните 90-е годы в Москве. Тогда никто не знал, что говорить и как. «Кломодеус» начинался со слов: «Что говорить, когда нечего говорить?», а потом актеры замолкали, шла пантомима клоунов. Я еще застал в «Ильхоме» его первое поколение, актеров разных школ, Вайль же собирал их из разных ташкентских театров. Это был один «Ильхом», потом он стал использовать актеров только своей школы. Сейчас в «Ильхоме» почти нет приглашенных актеров. Разве что Ольга Володина из Русского театра им. М. Горького. А вот Марина Турпищева перешла из этого театра к нам много лет тому назад. Чаще мы приглашаем актеров из национальных театров, когда необходимо, как, например, в спектакле «Белый, белый черный аист». — Вы артисты театра, избалованного успехом. Часто ездите на зарубежные фестивали. Что такое для вас возвращаться из Лондона, Вены, Зальцбурга, Москвы в Ташкент? — Сегодня в Ташкенте, к сожалению, мало что происходит в искусстве. Мы варимся в собственном соку. Иногда перестаешь ощущать, хорошо ты что-то делаешь или ужасно, в правильном ли направлении движешься. Нет чувства контекста. Фестивали и гастроли ставят голову на место. Когда ты видишь, что даже за рубежом тебя и то, что ты делаешь, понимают и любят, возвращается покой в душе. Когда видишь, как люди, еще вчера не подозревавшие ни о существовании Ташкента, ни об «Ильхоме», плачут и смеются на спектаклях, хочется паковать чемоданы, быстро ехать домой и начинать репетировать. — Кто ваш зритель за рубежом? — Процентов 15—20 — наши бывшие соотечественники. Но понимают нас и принимают и американцы, и немцы, и австрийцы. «Наши» меньше плачут. А каждый приезд в Москву для нас — проверка по гамбургскому счету, переоценка ценностей, диспансеризация. — Интереснее играть за рубежом или в Москве? — Конечно, в Москве. Тут ответственности, правда, больше. Но и радости больше. — В чужие театры ты ходишь? — В Москве хожу. Первым делом — к Фоменко. А где еще черпать вдохновение? Если где-то что-то хорошее услышу или прочитаю, бегу. В Ташкенте — реже. Там у каждого театра — свой зритель, постоянный. Те, кто ходит в Театр Горького, в антрепризный «Алладин», вряд ли придут к нам. А те, кто приходит к нам из других театров, в конце концов становятся только нашими зрителями. В Ташкенте редко где можно увидеть что-то стоящее, живое, чтобы «крышу» у тебя снесло и опять захотелось бежать в свой театр и работать. Поэтому — в Москву, в Москву. — Что сейчас является визитной карточкой «Ильхома»? — Как и раньше, «Мещанская свадьба» Брехта. Это у нас как «Турандот» для вахтанговцев. Только в этом сезоне спектакль временно не идет. Опять вся мебель развалилась, надо менять (на протяжении всего действия пьесы Брехта под гостями, приглашенными на свадьбу, ломаются стулья, сделанные руками Жениха; Вайль превратил это обстоятельство в гомерически смешной аттракцион. — Прим. ред.). Но мы обязательно восстановим спектакль. Ведь через него прошли все поколения «Ильхома». Женя замечательно играл Отца невесты, первым исполнителем которого был Михаил Каминский, а я — Молодого человека, которого когда-то играл Вадик Фесенко. Эта роль стала для меня переломной. Марк долго не давал мне характерные роли, все «герои» да «любовники». А я сыграл очень смешную роль, и сам себе в «Мещанской свадьбе» нравлюсь. Для меня было принципиальным — доказать, что Гафуров может и такое. — Звания актерские в Узбекистане сохранились? — Да, но ильхомовцам их дают редко. Мы же независимый театр, не государственный. Меня выдвигали на «заслуженного», но не дали. В театре, кроме Вайля, это звание только у двух актеров, Саши Молдаханова и Бахтияра Закирова. Они много снимались. (Прим. ред. Совсем недавно Марина Турпищева стала заслуженной артисткой Узбекистана). — А что происходит с узбекским кинематографом? Когда-то в нем работали такие мастера, как Али Хамраев, Эльер Ишмухамедов, Шухрат Аббасов и др. Сейчас в российских фильмах иногда мелькают ваши хорошие актеры, Рустам Сагдулаев, Шухрат Иргашев. Но куда больше Москва знает Тимура Бекмамбетова, автора известных рекламных роликов и двух «Дозоров», и Джаника Файзиева, который подавал надежды, как режиссер, а стал «крутым» продюсером. — Эти ребята тоже, кстати, прошли через «Ильхом». С Тимуром у нас когда-то была большая работа, но она так и не вышла. Мне в кино не везет. В Питере снимался в сериале «Наши девяностые», но фильм (восемь серий!) положили на полку. В Москве снялся в картине «Белый танец», в Ташкенте у меня — два фильма. Еще предложения есть, но я отказываюсь. Все как-то глупо. В узбекском кино сейчас сложная ситуация. Наверное, как во всех бывших советских республиках. Развалился «Узбекфильм». Когда заходишь на студию, там такая тишина, что страшно становится. Правда, какое-то оживление наметилось. Стали появляться толковые ребята. Я знаю двоих, чье кино мне очень нравится. Их имена вам пока ничего не скажут, это неформатное, некоммерческое кино, которое мало где показывают, кроме Узбекистана. Но в меня оно вселяет надежду. —Ты умеешь отдыхать от театра? — Пытаюсь. Но я ненавижу одиночество. Не люблю быть один, мне неуютно. Хотя живу один, без семьи. Но люблю, когда кто-то ходит рядом, «звучит» даже за стенкой. Поэтому чаще провожу время с друзьями. Или с книжкой. Никак вот не могу внедриться в компьютер, хотя он у меня есть. Не понимаю, как можно общаться через Интернет. Для меня это дико. — А сестра чем занимается? — Лена педагог. С 1990 года живет в Кинешме, у нее трое детей. Она для меня самый дорогой человек на земле. Мы не виделись четыре года. В этом году на гастролях в Москве встретились. До этого она никогда не видела меня на сцене. Конечно, гордилась, что я «ведущий артист», о котором пишут в газетах, рассказывают ей подруги, но не видела. А в этот раз я сюрпризом нагрянул к ним в Кинешму и сказал, что мы играем в Москве. Лена с дочерью приехала. После спектакля идут ко мне в гримерную и ревут обе. «Что?!» — «Не знаем. Мы, как только увидели тебя на сцене, и все...» Замечательная, сказали, у меня профессия. Моя племянница не только меня на сцене, но и Москвы еще ни разу не видела! И я ей показывал город. Это был самый счастливый момент этого приезда… — Ты бы мог жить не в Ташкенте? Или это нереально? — Почему? Реально. Но… теоретически. Я много езжу по миру, видел разные города, но еще ни разу не захотелось сказать: «Вот здесь хочу жить». Я хочу жить в Ташкенте, я его люблю, хотя и понимаю бесперспективность жизни в Ташкенте (смеется). Но все в этом городе есть для жизни. Было время, когда я бросал театр. В 1997 году даже уехал в Москву. Была у меня тут несчастная любовь. Немного снимался, работал у Бекмамбетова вторым режиссером — кастинги проводил. Был у меня такой случай, буду внукам потом рассказывать, когда я «учил играть» Олега Басилашвили. Он снимался для рекламы какого-то банка, и Тимур подводит меня к нему и говорит: «Вот Олег Валерьянович. Ты будешь ставить ему задачи». Я тут же вспотел и потерял дар речи. А интеллигентный Олег Валерьянович был очень корректен и звал меня «Боречкой». А потом я вернулся в Ташкент. Кто-то скажет: «Глупо». Я понимал, что смог бы, наверное, устроиться в какой-нибудь средненький московский театр. Но, когда сидел на чужих спектаклях и представлял себе, как я здесь работаю, сразу возникал вопрос: а почему здесь, а не там? — «Ильхом» начинался, как компания, как семья. Это были люди одного поколения, одной веры. А сейчас театр дружен? — А разве иначе он просуществовал бы 30 лет? Я видел, как живут в других театрах, но такой любви, я бы даже сказал «болезни», друг к другу нигде не встречал. Я прихожу в «Ильхом», даже если не играю. Прихожу «болеть» за других. Мне хочется, чтобы они сыграли хорошо. Я волнуюсь, после спектакля захожу в гримерки, честно рассказываю, что показалось замечательным, а что было ужасно — но потому-то и потому-то. У нас не принято лицемерить. — А если к тебе кто-то явится с замечаниями? — Я буду только рад. Но так уж сложилось, что я опять один из самых «старых» актеров «Ильхома» (смеется). Замечания мне мог делать Женя Дмитриев, может Марина Турпищева — только двое, не считая Вайля. У нас в театре здоровый дух. Театр не может жить, когда актеры начинают друг друга «съедать».
