Евгений Дмитриев - ВСЁ ДОЛЖНО БЫЛО ТОЛЬКО НАЧАТЬСЯ...
Оксана Хрипун. Bella Terra, Октябрь 2006
«Ильхом» - молодой театр. Всего-то 30 лет. Или уже 30 лет. Молодость не приемлет смерти, относится к ней скептически и, вероятно, без должного пиетета. Да, были потери, но сейчас, пожалуй, всего для нескольких человек в театре, ушедшие ранее и также на взлете, тоже совсем молодыми – Саша Басин, Вячеслав Саяпин, Владимир Салихов – это живая память сердца. Для тех, кто блистает сейчас на наших подмостках – в лучшем случае ровесников театра, а многие из них намного младше, - это просто те, кто начинал ильхомовский путь, это наша история. И потому потери последних лет – Джавад Абидов, Бахтиер Закиров, Евгений Дмитриев – первые реальные и оттого ирреальные.
Последние часы он провел в коме – в состоянии выбора между жизнью и не жизнью. Я надеюсь, что он удовлетворен тем выбором, который сделал. Я даже очень хорошо могу представить себе мотивацию этого его поступка... Вероятно, не устроило его лежащее внизу неэстетичное обгоревшее тело.
Ему всегда важно - как он выглядит, что и как произносит, какое впечатление производит. Близко знающие его люди однажды спросили: «Жень, почему ты в жару спишь одетым, в майке?…» - «А вдруг землетрясение - ответил он – дом рухнет, меня откапают, а я голый, плохо выгляжу…» Или вот еще: как-то Женька сам рассказал, как пришел вечером домой, лег спать, и вдруг подумал: «А вдруг я сейчас умру, а у меня дома грязно. Все придут, а у меня носки по квартире разбросаны…» - Жека встал, и устроил ночью генеральную уборку.
Женя Дмитриев был ооочень большой шутник. Иногда любил прикалываться над тем, что будет, когда он умрет: как будет выглядеть, какая будет играть музыка, меню поминок и где следует развеять его кремированный прах… И в этом «представлении» веселее похорон трудно было бы себе представить: с музыкой Биттлз, бочками майонеза, оливье и селедкой под шубой.
Шутки и розыгрыши были разные, иногда на грани «фола», но всегда очень убедительные: со своей драматургией, деталями, зачастую доводимые до абсурда полной верой в «предлагаемые обстоятельства». С каким упоением он рассказывал, как уклонялся от воинской службы и лежал – несколько месяцев! - в нашей ташкентской психушке и опытнейшие врачи неукоснительно ставили диагноз – шизофрения. И непонятно было – кто кого диагностировал… Долгое время я думала, что это выдуманный рассказ. Ну как, глядя на пышущего здоровьем человека, с абсолютно с трезвым, рациональным, порою жестким и холодным взглядом можно было принять за больного!? Но, факт есть факт – это правда.
Во всем этом было одно – любил он наслаждаться разными психологическими состояниями этой жизни! Любил вечеринки и ночные клубы, новые книги и фильмы, любил дни рождения друзей и каждый раз огромный праздник – свой День рождения! Любимая работа и, так называемые «халтуры» - лучший Дед Мороз Ташкента, лучший педагог сценической речи, - всё этот человек доводил до совершенства! Да, он был тщеславен, циничен и эгоцентричен – он был артист! Но был и великодушен и дружелюбен. Он был сноб и… большущий – в метр девяносто ростом - ребенок… - настоящий артист! Он был…
Как-то несправедливо и противоестественно ушли наши ребята – Женя, Джавад… - на самом взлете своих жизней и каждый после такой роли, которая по масштабу и исполнению обязана была стать только самой первой точкой – точкой отсчета настоящей человеческой и профессиональной зрелости. Джовик - после гениального исполнения роли тирана Мудзаффера в «Счастливых нищих», Женечка – после роли артиста Светловидова из чеховского рассказа «Лебединая песня» в спектакле в «Лаборатория доктора Чехова». Да, были роли - и много - до этих ролей, но именно с них все должно было только начаться. Потому что, именно теперь все накопленное, весь своеобразный жизненный, интеллектуальный опыт, должны были вывести этих артистов на новый профессиональный уровень. Не случилось. Как и многое другое.
А начиналось у Женечки все так здорово и успешно! Может быть, теперь, оглядываясь назад, можно сказать, что и предсказуемо – кто-то словно прописал безусловный жизненный сценарий: замечательные родители, поддерживающие всегда и во всем в самые тяжелые времена, стихи и костюмированные праздники в детском саду, пионерлагеря, в которых рано стал работать пионервожатым, да еще каким! Попытка поступления в московские театральные вузы, учеба на филфаке ТашГУ, увлечение горами, стихами, и… вновь – театр. Вновь учеба, теперь уже Школе драматического искусства и это после ТашГУ, при, практически, обеспеченном месте в аспирантуре, после блистательной защиты диплома.
Первые роли… Они были сыграны, сделаны блестяще, при том, что каждая из них – это был срочный ввод молоденького, неопытного – еще не артиста! – студента 2 курса. Но природная, почти эстрадная одаренность к «снятию» рисунка роли и быстрая адаптация к собственной психофизике позволяла ему эти – с чужого плеча – роли «делать» бесспорно и категорически своими свершениями: романтик и интеллектуал, а оттого пессимист Панталоне в «Счастливых нищих» и флегматичный мечтатель, выпивоха Пабло в «Квартале Тортилья-Флэт». У тех, кто видел эти роли в исполнении Евгения Дмитриева навсегда останутся в памяти яркие картинки – эффектный дивертисмент, практически концертный номер - поедание Пабло украденной вермишели, или безмерное отчаяние обманутого отца с утоплением в… пустом ведре, а затем осознание присутствия Божия, через сверзнувшийся с неба кирпич.
Комедийные, характерные роли были, - прости меня Женечка за эту вольность, я уже чувствую, как ты – человек всегда чутко слышащий «Слово», морщишься от моих «словоизвержений», но… - его коньком! Всегда! С Панталоне и Пабло, до одной из последних - велеречивого, сладкоголосого, разноцветноусатого, Дона Адриано Де-Армадо в «Бесплодных усилиях любви« В.Шекспира. Казалось бы, все просто – молодой артист через внешнюю изобразительность шел к яркому, убедительному характеру. Но если бы все действительно было так просто…
Он очень рано понял, что при его внешности и одаренности судьба приготовила ему гораздо более широкую палитру ролей, чем многим из его коллег. Великолепный рост, осанка, манеры – лучшего исполнителя на роли офицеров и вообще военных любой армии не сыскать. Он и играл: Капитана Бордюра в первой постановке в СНГ пьесы А.Жарри «Король Юбю», и еще одного Капитана - в спектакле по пьесе Марины Цветаевой «Приключение». Рано образовавшаяся лысинка и некоторая упитанность, в двадцать с небольшим, позволяли играть и «возрастные» роли Отцов семейства, как, например, в «Мещанской свадьбе» Брехта, Реббе в «Тойбеле и ее Демон», Воспитателя детей Медеи в спектакле «Медея» и того же Панталоне.
Он мог быть таким, каким пожелает. Да, из своей внешности он очень рано научился лепить то, что ему виделось еще в самом начале любой работы. Но внутреннее содержание роли, то, что и делает ее ролью, дает энергетический и интеллектуальный заряд - с этим, поначалу, было сложно. Потому что пришел в театральную Школу уже взрослым и умным. Сомневающимся во всем. Абсолютно. Не отпускающим и изводящим себя и… окружающих.
Недавно Марина Турпищева вспоминала, что одной из первых самостоятельных ролей у Женечки была роль… - стражника в спектакле «Саломея», режиссера Овлякули Ходжакули. Роль, что называется, – «кушать подано». Но Женя и его однокурсник Володя Терещенко придумывали для каждой репетиции умопомрачительный грим, парики… и студент Евгений Дмитриев задавал режиссеру столько вопросов из цикла бесконечных «зачем» и «почему» я тут «зашел-вышел-посмотрел», что приводил достаточно мирного человека и режиссера в состояние близкое к бешенству.
Ох, помню я одну из таких репетиций дипломной работы Жени. Это случилось еще на «застольном» периоде спектакля «Жизель», где он репетировал, а затем блестяще сыграл опаленного вьетнамской войной, трогательного американского психотерапевта Дэвида. Я помню, как довел он меня и начинающего режиссера Карину Арутюнян до белого каления рассуждениями о том, что никто не дружит в этой жизни просто так – всегда и только из-за какой-нибудь выгоды: денежной, положения в обществе или любой другой, приносящей какие-либо дивиденды… Надолго во мне поселилось неприятие и настороженность к нему после таких-то циничных рассуждений. Что он проверял тогда для себя… Не знаю. Наверно это было из цикла – «когда б вы знали из какого сора растут стихи не ведая стыда…» Сейчас знаю одно – он был Другом для многих, потому что умел и любил дружить. А иначе, откуда бы взялись все эти нескончаемые людские потоки помощи в Москве, когда случилась беда, и, потом, в Ташкенте, когда мы провожали его, очень личные воспоминания людей знавших его близко и не очень, но от этого не менее остро ощущающих непереносимость и невосполнимость страшной утраты...
Да, роли с драматическим началом поначалу давались тяжело, трудно: через преодоление собственного эгоцентризма в роли Капитана в «Приключении» Цветаевой, а затем с привлечением именно его – эгоцентризма - в роли Сержа в пьесе «Art» Ясмины Реза. А потом случились две роли широчайшего человеческого спектра – в спектакле по маленьким чеховским комедиям «Лаборатория доктора Чехова»: Светловидов из «Лебединой песни» и Андрей Андреевич Шипучин из «Юбилея». Евгений «ввинчивался» в своих персонажей преодолевая всю огромную дистанцию между собой, как личностью - своим мышлением, своим видением жизни - и, поначалу, абстрактным понятием, - образ.
Сколько раз была сыграно роль Светловидова на театральных подмостках бывшей огромной страны с одна тысяча девятьсот неведомого года подсчитать сложно, вернее невозможно. Уж очень яркая, бенефисная роль для любого уважающего себя стареющего трагика. У старшего поколения перед глазами, так или иначе, встает образ великого Бориса Андреева. И чтобы не говорили про различные театральные системы и т.д., но понятия амплуа отменить так никто и не в силах. Как и театральные штампы в исполнении некоторых ролей даже у молодых артистов, которые, казалось бы, просто в силу возраста не могли увидеть, как была сыграна та или иная классическая роль, наверно, это передается воздушно-капельным путем по «космическому воздуху»… И потом – это же Чехов. У каждого уважающего себя артиста должна быть в репертуаре хоть одна сыгранная чеховская роль – это тоже старый театральный штамп. Роль Светловидова, сама по себе, с годами стала олицетворением гипертрофированного Театрального Штампа.
Очеловечить ее, не снять напряжения, и при этом не уйти в великий пафос– задача не просто для артиста, а для настоящего виртуоза. Тем более в необычной, неоднозначной, снимающий «нафталинный» классический налет постановке Марка Вайля. Но задача эта оказалась вполне по силам такому ироничному и глубокому человеку и артисту, каким был Евгений Дмитриев.
Перед премьерой «Лаборатории…» я впервые увидела настоящий, неподдельный страх в глазах артиста Евгения Дмитриева, которому предстояло в неполные тридцать лет сыграть Театральную Легенду. Тут у кого хочешь может случится временный анабиоз и мозговое отупение на продолжительный, практически, безвременный срок… Не буду врать – не с первого спектакля «задышал» артист Светловидов в исполнении артиста Дмитриева. Постепенно, от спектакля к спектаклю, «запела» его душа: «Иль мне вправду сказали, что будто моя… Лебединая песня пропета!» «Темно… Холодно… эй, кто-нибудь! Петрушка!» - мягкий, слегка испуганный и обиженный баритон разнесся под высоким потолком сценической коробки. Это очнулся после «великолепного» бенефиса и возлияний после него Великий трагик всея театральной провинции российской империи – артист Светловидов. Артист с большой буквы А, потому что даже если есть один зритель, – пусть и театральный суфлер – значит можно играть! Загримированный и одетый в костюм Пьеро – еще один апофеоз театральности! – он вновь и вновь играет недоигранные, а скорее всего просто никогда несыгранные роли: брошенного любовника, Гамлета, лже-Дмитрия, Фирса… Перепады настроения, трогательность артистического характера, дух настоящего живого Театра на крохотном отрезке сценического времени были сыграны Евгением Дмитриевым виртуозно. Более того, по задумке режиссера именно через этот персонаж мы погружаемся в трехчасовую «игру» под именем Чехов.
Последний свой спектакль и именно эту роль сыграл Евгений Дмитриев в Москве. Чехова в Москве! Как он гордился этим! Как волновался и гордился. Как затаив дыхание слушал, внимал каждому его слову всегда слегка снобский, но в тот момент боявшийся шевельнуться московский зал Центра им.ВсМейерхольда, потому что на сцене был Артист – Евгений Дмитриев.
Остались кадры с исполнением Евгением Дмитриевым этой и других ролей. Остались его ученики. Он был молодым, но великолепным педагогом, ловящим кайф от процесса учения и то, как его ученики теперь существуют на сцене, как владеют сценическим словом - читают в концертах Шукшина, Бабеля, Шпаликова… et cetera, как работают, практически, на всех радиостанциях Ташкента – в этом его невидимое, но постоянное, ежедневное присутствие в наших с вами жизнях. Он учил не только правильно произносить текст, но и дышать. Нам же остается только ухватить ритм этого дахания.
В моей памяти останется еще один день – 24 апреля 2006. День, когда я последний раз видела его живым, красивым, радостным и дарящим эту радость людям. Как его герой Светловидов, он устроил маленький праздник небольшой группе людей – спонтанную экскурсию по центру Москвы. Мы вместе поехали забрать театральные буклеты в Театр Наций, с нами был наш монтировщик Гриша, который, впервые приехав в Москву, кроме метро ничего не успел увидеть, потому что боялся заблудиться. И Женя, по пути, решил утроить для него экскурсию: памятник Пушкина, с небольшим историческим экскурсом, киноконцертный зал «Пушкинский», Большая Дмитровка, Тверская, Камергерский и МХТ им.Чехова, а на углу Тверской и Камергерского огромный баннер с изображением… Евгения Дмитриева в чеховской роли. Мы много смеялись тем утром, была замечательная солнечная погода и рядом человек с великолепным чувством юмора Единственное о чем он сожалел тогда, так это о том, что зачем-то не летит с нами, а остается в Москве еще на неделю. Ему так хотелось домой – в Ташкент.
