Все мы, прожившие большую часть жизни в СССР, читали когда-то книжку про "Ташкент - город хлебный". Но всё осталось в прошлой жизни: и книжки, по которым мы учились жить, и дружба народов, и города, которые мы считали такими близкими и до которых теперь непросто доехать. Да и сегодняшний Ташкент, когда я туда все-таки добралась по командировке Центра помощи русскоязычным театрам при СТД России, оказался не таким уж хлебным городом. Люди живут в нём нелегко, порой очень бедно, как собственно и в России. В этом древнем городе, причудливо соединяющем в себе Восток и Запад, до сих пор остались следы русского присутствия - в старой архитектуре русских кварталов, в бывших новых районах, которые когда-то, после чудовищного землетрясения отстраивала вся страна, в ташкентском следе Анны Ахматовой, в любовно созданном музее Сергея Есенина. Все это хранит в себе культурная память русского Ташкента. Но она неумолимо истончается. Уже снесено здание, в котором когда-то проходили гастроли Веры Федоровны Комиссаржевской. И не найти уже дома, где жила в эвакуации Ахматова. Молодые не знают многих русских имен, связанных с историей и культурой этого дивного города. Понятно, почему с такой надеждой и тревогой театральные деятели «русского Ташкента» смотрят в сторону России. От отношений верховных правителей наших стран зависит существование русских театров. Не только материальное. Театральному Ташкенту остро необходимы культурные, духовные связи с Россией. Восстановлению этих связей способствует фестиваль "Встречи в России", который каждую весну проводит в Санкт-Петербурге театр "Балтийский дом". А совсем недавно на международном Чеховском фестивале был показан спектакль Молодежного театра Узбекистана "Содом и Гоморра ХХ1", поставленный в рамках проекта борьбы против наркотиков. Художественный руководитель театра, заслуженный артист Республики Узбекистан Наби Абдурахманов использует любую возможность, чтобы вывезти свой театр в Россию - не обязательно в столицы - в любую глубинку поедет, чтобы оказаться в русской культурной среде. "Содом и Гоморра ХХ1" очень "восточный" спектакль, использующий библейский сюжет как призыв к размышлению, к философскому осмыслению конкретного зла. И надо сказать, на ташкентскую молодежь пластический язык действует сильнее, чем душераздирающие картины наркотической "ломки" в пьесах представителей "новой драмы". Театральный русскоязычный Ташкент до сих пор не может опомниться от драматического разрыва с метрополией. Следы этой драмы я почувствовала и в разговорах с создателем и руководителям «Ильхома» Марком Вайлем, и с художественным руководителем академического русского драматического театра Узбекистана - заслуженным деятелем искусств Узбекистана Владимиром Шапиро. Когда в Ташкенте была волна русофобии, когда русские уезжали из города десятками тысяч, русскоязычные театры поняли, что они катастрофически теряют своего зрителя. И каждый театр решал свою судьбу сам. - Вы же нас бросили,- сказал мне Владимир Михайлович Шапиро,- и не требуйте теперь от меня высокого искусства. Я остался без молодых, без среднего поколения, мне надо было сохранить театр, артистов, которые не могли уехать, а меня даже здания хотели лишить. Нас должны были переселить в один из дворцов культуры на окраине города. Про то, как вместо переселения на окраину театру было отдано здание в центре города, и как оно превратилось в имперской роскоши хоромы, про то, как его с гордостью показали нашему президенту, приехавшему с визитом, и какое выразительное короткое слово одобрения сказал президент, - про все это когда-нибудь надо написать отдельно и в другом жанре. Дорогой Владимир Михайлович, я не собираюсь морщить нос из-за того, что посмотрела у вас Рэя Куни, а не высокую классику. "№13" теперь можно увидеть и в самом центре Москвы, и посреди России, и во глубине сибирских руд. Не могу я требовать высокого искусства от театра, который точно почувствовал потребность в утешении, в развлечении людей, которым живется не очень-то сыто. В этот театр идут люди, которые хотят увидеть яркое, радующее душу зрелище. Поэтому в репертуаре «гавайская смесь» из Гольдони, Пуаре, Гуркина и примкнувших к этой веселой компании Задорнова и Птушкиной. Правда, для задумчивых есть Макиавелли, да и Коляда с Поярковым иногда озадачивают публику. А в последний день моего пребывания в Ташкенте Шапиро выпустил премьеру «Фигаро». Владимир Михайлович, закончивший когда-то курс у Товстоногова, до сих пор учит в своей студии при театре молодых артистов так, как учили его. С этим можно и поспорить - театральная педагогика на месте все эти годы не стояла, но лучше уж хорошая старая школа, чем плохая новая. Так считает Шапиро. Он же бросил фразу про «усталость металла». Эта копившаяся годами усталость, безусловно, ощущается в поколении пятидесяти-шестидесятилетних, которое тянет лямку художественного руководства не одно десятилетие. «У меня нет амбиций », - устало бросил он на прощанье. На самом деле амбиции, конечно, есть. Он хочет воспитать поколение артистов, которое уже не уедет и будет продолжать работать в русском академическом театре Узбекистана. И в этом ему нужна помощь России. Легендарный «Ильхом» - это единственный ташкентский театр, который театральная Россия знала, любила, и приветствовала когда-то его рождение на окраине великой и грозной империи. В Ташкент ехали, чтобы увидеть спектакли «Ильхома». Марк Вайль, создатель и бессменный руководитель этого независимого театра и поныне не имеющего статуса государственного, не без горечи написал в роскошно изданном буклете о том, как он приглашал на юбилей «Ильхома» прежних московских друзей театра. Никто не откликнулся. Да и знаменитая стена «Ильхома», хранящая росписи и пожелания именитых гостей, уже вся исписана. Увы, фамилии знаменитых когда-то «надписантов» нынче не всем известны. Так проходит земная слава… Но легенда «Ильхома», который был создан Марком Вайлем и группой артистов-единомышленников в 1976 году как экспериментальная студия театральной молодежи, жива и сегодня. И накрывает своим крылом сегодняшний «Ильхом», который должен соответствовать своему славному прошлому. Это была единственная ниша свободы, не только театральной. В России такое было почти невозможно. Поэтому из Москвы в «Ильхом» ехали, чтобы посмотреть на сказку. Кроме того, московские гости всегда были падки на экзотику. Далеко от Москвы, а ведь как свежо, какое дыхание, и где еще в России в таком количестве шли пьесы «новой волны»? (Это сейчас только ленивый не ставит «новую новую драму», а тогда в метрополии за Петрушевскую, Злотникова, Разумовскую головы отрывали.) Но у Москвы теперь другие игрушки. Наверное, в период «исхода», как называет эти годы Вайль, «Ильхому» пришлось тяжелее всех. Дело не только в материальном положении, хотя и сейчас этот театр не имеет финансовой поддержки государства. Когда приходит свобода, больше всего страдают те, кто готовил её. Известно ведь, кому принадлежит ночь после битвы… «Ильхом» замолчал на годы. Не в том смысле, который мы имеем в виду, когда хотим сказать о кризисе. А в самом прямом. В «Ильхоме» отказались от слов, которым больше не верили. И ставили спектакли, которые сейчас называются визуальными. На самом деле они всегда были отражением позиции театра, не желающего лгать. И героями «Ильхома» на несколько лет стали… клоуны - «Регтайм для клоунов», «Петрушка». Новый отсчет времени, как считают в театре, начался со «Счастливых нищих» Гоцци, удачно соединивших итальянскую сказку о Самарканде с традицией узбекских масхарабозов. Сегодня спектакли обновленного «Ильхома» редко увидишь в России. Ильхомовцы больше бывают на европейских фестивалях. У Европы есть деньги, чтобы приглашать этот театр. А у самого "Ильхома" нет средств, чтобы приезжать на многочисленные российские форумы. Только фестиваль «Встречи в России» впервые позволил русскоязычным театрам посмотреть в глаза друг другу. Несколько лет назад здание, в котором обитает театр, горело. Восстановить театральное помещение помогли посольства европейских государств, спонсоры театра. (Не слишком ли часто театральные здания начали гореть?) В «Ильхоме» совсем небольшой зал, которым не заработать на жизнь. В нем собирается особая, очень театральная публика. Это театр лабораторного типа, который и зрителей своих проверяет на способность к экспериментальному мышлению. Одна из последних премьер театра так и называется «Лаборатория доктора Чехова». В нем герои чеховских маленьких комедий просматриваются через призму больших чеховских пьес. Идея очень любопытная. Много я видела на сцене разнообразных вариаций так называемых чеховских водевилей, но никогда не укладывалось в голове, что их написал автор «Чайки», «Трех сестер», «Вишневого сада». Здесь же все происходит в темном пространстве театра и суфлер, он же ангел-хранитель, в этом пространстве и живет. В прорезях дверей исчезают и появляются театральные персонажи, которые только и ждут, чтобы материализоваться и вырваться на сцену Не все в спектакле получилось убедительно. Где-то ученическая старательность (в спектакле много молодых артистов) не была преодолена. А вот в «Юбилее» и особенно в «Медведе» под масками комедийных персонажей явно прятались печальные чеховские герои. И становилось понятно, что с ними будет потом, когда Чехов наиграется ими в своей лаборатории и начнет писать о них большие пьесы. В спектакле «Белый-белый черный аист» театр впервые обратился к творчеству и дневникам репрессированного узбекского классика Абдуллы Кадыри. Дневники этого великого просветителя и поэта вряд ли будут когда-нибудь опубликованы. А драму по его произведениям, в которую включены и фрагменты дневниковых записей, и его изысканно печальные стихи, написали Елкин Туйчиев и Марк Вайль. Это история юности Кадыри, прошедшая в Ташкенте, в доме отца, преподавателя медресе. В спектакле создан образ Ташкента конца 19-го века. Волшебные для русского уха мелодии молитв и стихов, звуки чужой жизни, лишенные бытовой окраски… Герои говорят на «ташкентском языке», причудливо соединившем русские и узбекские слова и создающем особый ритмический строй речи. Но это и архетипическая история о том чудесном возрасте, когда юный человек еще не чувствует своего пола, когда он захлебывается от впечатлений, запахов, мелодий, пения птиц, от всего того, что является нам в юности как красота мироздания, и которую мы теряем, как осеннее дерево листья. (Извините за пафос, просто после этого спектакля так остро вспомнилась юность). Это спектакль о том, как вымоленный у Аллаха мальчик Махзум (в нежном и тонком исполнении Бернара Назармухамедова) влюбился в первого красивого человека, которого он встретил, вырвавшись на улицу. А этим человеком оказался юноша. А девочка (прелестная, озорная в исполнении Нигоры Каримбаевой), предназначенная ему в невесты, тоже влюбилась в того, кто повстречался ей, когда она готова была влюбиться. А это оказался нищий мальчишка, торговец материями. И никто никого не понял, никто ни с кем не успел объясниться. Но взрослые все решили за детей. И поляна аистов, на которой будущий поэт шептал ветру и птицам свои стихи, опустела. И невеста, так и не ставшая женой, погибла. Это спектакль о хрупкой юности, об трагизме отрочества, и о том, что, став взрослыми, люди утрачивают память о своем одиночестве, и все в жизни повторяется сначала. Ее не утрачивают только поэты, и они оставляют нам свои свидетельства. В нынешнем российском театре спектакли на такую тему называют «молодежными». Только в них мы имеем дело с подворотней, наркотиками, малолетними проститутками и убийцами, которые колются, пьют и разговаривают исключительно матом. А здесь говорят нежными печальными строками Кадыри. Как замечательно было бы показать в России этот спектакль, не на узкой театральной тусовке, а зрителям какого-то хорошего российского фестиваля. У нас в России таких спектаклей я что-то не видела. Центром моего внимания был Молодежный театр Узбекистана. Среди его двенадцати детских спектаклей есть и Аксаков, и Михалков, и Андерсен, и специальный проект «Театральные ступеньки», и узбекско-германский проект с режиссером Берндтом Сикора. В репертуаре театра есть несколько взрослых спектаклей, на которых были и молодые, и вполне солидного возраста люди. Наби Абдурахманов когда-то начинал в ЭСТМ «Ильхом», которая объединяла всех, кто бунтовал против официального искусства. Потом бунтовщики разошлись по своим делам. Наби Каюмович руководит ныне театром, который постарше многих российских молодежных театров. Он существует семьдесят седьмой сезон. А труппа совсем молодая. И как в каждом театре при нем есть своя драматическая студия. Вот ещё проблема: оба руководителя русскоязычных театров, кроме Шапиро - выпускники Ташкентского театрального института, который когда-то славился своим уровнем преподавания. Но, так же как и во многих театральных вузах и училищах России – иных уж нет, а те далече. В институте никто из них по разным причинам не преподает, а кадры каждый готовит для себя сам. Наби Абдурахманов много ставит в Израиле и дружит с Ниной Михоэлс. Его «Скрипач на крыше», мюзикл Джерри Бока, идет в театре с 1995 года. В программке написаны слова благодарности посольствам США и Израиля, которые оказали содействие в постановке спектакля. Политикам, вероятно, важно то, что в русскоязычном театре, труппа которого состоит в основном из узбеков, поставлен американский мюзикл по мотивам повести еврейского писателя Шолома Алейхема. Заслуженный артист Узбекистана Джалол Юсупов играет еврея Тевье. Джалол происходит из известной в Узбекистане цирковой семьи (верность семейным традициям он доказал в «Принцессе Турандот») и он очень хороший артист. В его Тевье так виден маленький странный человек, неважно какой национальности принадлежащий, который всегда ждет удара от своей не очень счастливой судьбы. Он с этой судьбой старается не задираться, а чтобы было не так тяжело, все время разговаривает с Богом. Уговаривает его, упрашивает, даже сердится. Артист прекрасно существует в этом никому не видимом диалоге, а под ногами путается суетливая шумная стая его дочерей. В спектакле много красивых лиричных сцен. Абдурахманов любит многофигурные композиции, многонаселенные спектакли, густую метафоричность. Почти везде у него на первом плане актер-солист, а вокруг клубится бурная, сложносочиненная жизнь. Для этого спектакля Наби сочинил чудесную сцену еврейской свадьбы. Свадебный полог (не знаю, как он правильно называется) режиссер привез из Израиля. Теперь ташкентские евреи требуют у раввина, чтобы свадьба происходила «как в спектакле у Наби» и приходится этот полог возить из театра в синагогу и обратно.Так жизнь начинает подражать театру. И это гораздо лучше, чем наоборот. В сущности, сбывается формула Оскара Уайльда. Абдурахманов живет далеко от России. Иначе он не решился бы поставить «Холстомера». Есть тексты, на которых словно наложено вечное «вето». Нельзя, потому что… страшно. Замечательный художник, лауреат государственных премий Игорь Гуленко, к сожалению, недавно ушедший из жизни, сочинил своего «Холстомера». Вся стена кабинета Наби в рисунках и эскизах друга, с которым сделаны лучшие работы театра. Молодой, стремительный Анвар Картаев в роли Холстомера как будто грудью своей чувствует напряжение воздуха, Его Холстомер легок и красив. Самые трудные для него и для актрисы Вассы Васильевой – Вязопурихи первые сцены, где встречаются два старых существа. Самые лучшие – те, где молодость героев встречается с молодостью исполнителей. В спектакле Абдурахманова нет той глубокой философии, которая приходит тогда, когда жизнь идет к закату. Он поставлен про другое. Про счастье жить, про жажду любви, и про то, как к молодому существу, познавшему страдание, приходит способность мыслить. Молодые люди, узбеки и русские, затаив дыхание, впервые в жизни слушали текст Льва Толстого. И это вызывало давно забытые мысли: про высокую миссию искусства, про то, что только в театре можно говорить сейчас с молодыми о душе. Отчего-то у нас нынче считается, что молодежи это не нужно. А вот после спектакля подошла к менеджеру театра Наргиз Махкамовой шмыгающая носом девушка и спросила: «У вас все спектакли такие тяжелые? Я еще хочу…» И пошла доплакивать. В репертуаре театра есть спектакль по «Книге откровений Омара Хайяма» Тимура Зульфикарова. Этот глубокий поэт, прозаик и драматург, награжденный когда-то в Великобритании премией за «Лучший европейский роман», выдвигавшийся и на соискание Нобелевской премии, пришелся ко двору в театре, где есть место размышлениям, поэзии и мыслям о Вечности. Альберт Халмурзаев - исполнитель роли Омара Хайяма, еще не может до конца постичь момент перехода в небытие. Говорят, в последние минуты перед смертью, человек вспоминает всю свою жизнь. Вот эти несколько минут и играются в течение двух часов сценического времени. История, великие прозрения Хайяма, его любовь, ученики, родители, маленькая дочка, - все это уже позади. Режиссер поместил артиста прямо перед зрителем и заставил его всматриваться в зрительный зал, как в Вечность. Среди героев – старухи, алычи, воины, плясуньи, волны, пастухи. В спектакле очень много красивых, сочиненных режиссером сцен. Звучит серьезная театральная музыка – композитор Дмитрий Янов-Яновский кажется, почти и не выходит из театра. Он - автор музыки ко всем крупным работам Абдурахманова. Самое сложное для умного, тонкого артиста Халмурзаева сыграть счастье ухода. Но пока это не получается. И даже страшно, если получится. Впрочем, это уже материи, в которых я не сильна. Наби Абдурахманов посвятил этот спектакль своим учителям – Ирине Соломоновне Гринберг и Ольге Александровне Черновой. О последней он вспоминает постоянно, как будто не её портрет присутствует в комнате, а она сама участвует в разговоре оттуда, из-за разделяющий миры черты. А «Принцесса Турандот» посвящена первой узбекской студии, дипломным спектаклем которой она была в 1926 году. Это тоже знаки присутствия культурной памяти, которую Наби Каюмович тщательно хранит. В этом смешном и романтичном спектакле все дышит любовным безумием. Принцесса тут - настоящая китайская красавица (Васса Васильева). Актриса призналась мне, что самое страшное для нее - сцена «открой личико». Если оно, не дай бог, не понравится, зрители будут очень разочарованы. Но личико замечательно красивое, и зрители с интересом начинают следить за вздорной принцессой. Потому что она имеет право. Красота, как известно, страшная сила, но вовсе неизвестно, спасет ли она мир. Только одна воздушная волна гнева принцессы укладывает на пол всех представителей дворцовой знати. И Калаф здесь красавец – Альберт Халмурзаев. В него влюбляются все девушки в зале. В этом спектакле танцуют отрубленные головы, а хорошенькие евнухи с косичками, воркуя по-голубиному, подчиняются командам масок. Здесь Джалол Юсупов - Труффальдино - показал, что значит отпрыск благородной цирковой семьи. Я даже не знаю, как называются те фигуры, которые он выделывал, вися ногами вверх. При том, что страсти искрили вовсю, артисты явно дурачились и не все всерьез воспринимали. Как и завещано великой театральной традицией. Одним словом, Шиллер явно подглядывал откуда-то и направлял историю в нужное ему русло. А великий итальянец хохотал и поворачивал в свою сторону. Так сказка и домчалась до конца. Как капризная лошадка, все время взбрыкивая и норовя куснуть. (Правда, лошадка – это уже из «Холстомера»). Любит режиссер Наби Абдурахманов вытащить на сцену всю свою труппу и устроить артистам весёлую жизнь. В его творчестве перемешались Восток и Запад, как и во всей жизни Ташкента, прекрасного города, в котором роскошные высотные здания банков и посольств, соседствуют с тихими тенистыми улочками, на которые роняют свои огромные распяленные листья чинары. Чудное это место, и о нем можно мечтать и вспоминать всю жизнь, как ташкентские артисты мечтают о том, чтобы чаще бывать в России. Ташкент, может быть, не такой уж хлебный город, но нам он не чужой.
Татьяна ТИХОНОВЕЦ. «Экран и сцена» № 13-14 (759-760) июль 2005 г.
