Секрет живого театра: не бояться быть сентиментальным, наивным, немодным Нина Агишева Московские новости. 28.04.2006
Драматург Алексей Арбузов как-то заметил, что студийность - это пора влюбленности на театре, она прекрасна и коротка. Из тех, арбузовских еще, времен до наших дней дожила только одна студия, причем не московская, - ташкентский театр Марка Вайля «Ильхом», который начал гастрольный тур Москва - Вена - Лондон в честь своего тридцатилетия и показал в Центре имени Мейерхольда три спектакля. Оказалось, чтобы выжить в изменившемся мире, надо самому не меняться: сегодня здесь с таким же азартом занимаются театром и только театром, как и раньше, когда «Ильхом» первым на советской сцене ставил - или, вернее сказать, пробивал - Петрушевскую и Злотникова. Сегодня у Вайля пятый по счету актерский выпуск, который уже побывал в Европе, а вот в Москве впервые, и играют они Шекспира, Чехова и Абдуллу Кадыри - культового писателя узбекской интеллигенции, погибшего в годы сталинских репрессий.
Спектакли Вайля при всей своей яркости хрупкие и уязвимые, как будто сделаны из чего-то бьющегося. А в его актерах, даже немолодых, есть что-то от абитуриентов на вступительном экзамене в театральном вузе: они играют как в первый и последний раз. Эта же наивность приема очевидна и в режиссере: он не боится быть сентиментальным, наивным и немодным. Вот откровенно поэтичный «Белый белый черный аист» - спектакль по незавершенной повести Абдуллы Кадыри. Кадыри писал о том, что каждый человек - это создание божие, единственное и неповторимое, но он попадает в тиски традиций и предрассудков, прикрывающихся религией, и погибает. Жизнь его ценится так же мало, как пепел или сухие листья, что высыпаются из кувшинов, подвешенных к большому белому дереву, стоящему посередине сцены. И никакие комедийные эпизоды, сочно сыгранные актерами на смеси русского и узбекского языков, что испокон веков звучит на ташкентских улицах, не перекрывают трагического пафоса этой постановки, столь неожиданного именно для мусульманского мира.
Сегодня в «Ильхоме» играют на русском, узбекском и английском, и делают это легко и радостно. Давно уже нет того Ташкента, куда в 80-е годы прошлого века летали целые театральные десанты на премьеры к Вайлю, но если где и сохранилась особая атмосфера того города - с радостной приязнью к первому встречному, с подлинным, а не показным чувством «семьи единой», то именно на этой сцене. Здесь все свои - поэтому «Бесплодные усилия любви» Шекспира поставлены весело и без церемоний, а «Лаборатория доктора Чехова» подкупает нешуточным знанием предмета.
Самое неожиданное в этом спектакле - соединение ранних чеховских водевилей и драматических этюдов («в пятницу идет моя паршивенькая пьеса в одном акте», - писал он об одном из них) с трагическими монологами героев его знаменитых пьес. Здесь старый актер из «Лебединой песни», который допился до того, что вынужден остаться в театре на ночь, говорит словами Фирса из «Вишневого сада», героиня шутки «Медведь» превращается в Раневскую, а бухгалтер из знаменитого «Юбилея» подает реплики Войницкого. И все это так органично вытекает одно из другого, обнаруживает такие подтексты, что зрители и впрямь будто попадают в лабораторию Чехова, в его кабинет и с удивлением обнаруживают, что не так уж он и переменился за свою короткую жизнь. Один из героев писателя говорил, что в Бога веровать нетрудно, в него веровали даже инквизиторы, - вы в человека уверуйте! В жалкого суфлера, пьяного комика, глупую девицу на выданье вроде Натальи Степановны из «Предложения» или даже Мерчуткину из «Юбилея», которую у Вайля уморительно играет актер, а не актриса. И не случайно кульминацией спектакля становится сцена-монолог «О вреде табака»: загубивший свою жизнь муж своей жены играет драму «маленького человека» вообще, от Башмачкина до чаплинских персонажей, и он тоже мог бы сказать о том, что в нем погиб Шопенгауэр, и о том, что молодо - зелено: Весь спектакль идет под песни Марлен Дитрих, но в нем нет тех romantic illusions, о которых она грустит: взгляд театра трезв и даже безжалостен.
И все-таки почему из всех студий семидесятых выжил один «Ильхом»? Обаяние - конечно, но этого недостаточно. Счастливое расположение между востоком и западом, на стыке богатейших культур и традиций? Да, но почему тогда другие русскоязычные театры в Азии влачат, как правило, жалкое существование. Талантливый руководитель, но отчего его спектакли на московской сцене до сих пор не выглядели столь привлекательно? В настоящем театре всегда есть загадка. А пока в Вене проходит премьера спектакля «Ильхома» «Полеты Машраба» - о Моцарте и Машрабе-суфии, которые жили в одно и то же время. Моцарта там играют на национальных инструментах.
