ИНТЕРВЬЮ МАРКА ВАЙЛЯ ТЕЛЕРАДИОКОМПАНИИ «НЕМЕЦКАЯ ВОЛНА»/DEUTSCHE WELLE
Июнь 2007 года, Ганновер
После показа спектакля "Белый, белый, черный аист" на фестивале "Театерформен" беседовала Дарья Брянцева.
МВ: … Я вам сразу говорю, это самый дорогостоящий проект этого фестиваля, привезти такую ораву! Ну, трех артистов привозят, четырех… Вот из Москвы одного Гришковца привезли…
А почему для этого фестиваля Вы выбрали именно этот спектакль?
МВ: Только фестивали всегда решают, какой спектакль везти. У каждого фестиваля есть своя тема, каждый директор фестиваля знает город, регион, и поэтому он имел возможность посмотреть весь репертуар. И почему-то остановился именно на этом названии. Почему, для меня понятно, очевидно он хотел представить театр из Ташкента. Чтобы тема была ташкентская. Тема Узбекистана. Потом, наверное, есть для него какие-то ассоциации с темой жестокости, внутренней свободы человека, лояльности к человеку. Наверное, хотел какой-то диалог со своим обществом провести. Плюс есть еще один момент: когда спектакль обозначился и уже зарекомендовал себя на каком-то крупном фестивале. А этот спектакль был показан в Лондоне, в одном из крупнейших мировых театральных центров. Есть такой момент - репутация спектакля, и часто директора фестивалей предпочитают проверенный спектакль привести, нежели рисковать с неизвестным названием. Но я как раз не думаю так о директоре этого фестиваля, потому, что Штефан - редкостный энтузиаст, достаточно сказать, что он возродил фестиваль в Ганновере, ведь он умер здесь. Его ведь несколько лет здесь не было. Это очень сложное дело, деньги не валяются на дороге. И регион лишился, видимо, каких-то больших денег. Фестиваль такого рода - это колоссальные вложения, спонсорская поддержка… Поэтому я очень доверяю этому человеку, он, наверное, знал, что он делает, что он хотел, для чего он именно этот спектакль предложил.
Я поговорила со зрителями после спектакля, многих волновало, как такая тематика воспринимается ташкентскими зрителем? Здесь зрители были готовы, знали, на что шли, почитали программку… Как в Ташкенте воспринимается эта тема сегодня?
МВ: Я вам скажу так, достаточно ведь того, что спектакль-то уже не новый для театра «Ильхом». Он был сделан в 1998 году. И сам факт, что он идёт до 2007 года, говорит о том, что он живёт в этом городе, значит, у него есть зритель. Потому что иначе не бывает, спектакль не возможно, как кино, положить на полочку и потом показать. А Ташкент - это подвижный и внутренне думающий город. То есть «Ильхом» никогда бы не мог родиться на таком уровне, если бы, прежде всего, не было бы зрителя, который адекватно, на его уровне мышления готов к его темам, к его экспериментам, не знаю, к его языку театральному, который он предлагает. Поэтому этот спектакль живёт с большим успехом. То есть, нет такого, что у него неуспешная судьба в Ташкенте, а заграницей успешная. Нет, это не так. У него, прежде всего, успешная судьба в Ташкенте, и, к счастью, оказалась, видите, такая успешная судьба и за рубежом. Что касается темы свободы человека, гомосексуальной темы, которая в спектакле есть, темы столкновения мусульманских традиций, в чём-то ограничивающих человека и права человека все-таки быть собой, выбирать, ну, это, конечно, болезненная тема, однозначно. Но еще раз вам говорю, зритель «Ильхома» к ней готов! Что касается каких-то консервативных, реакционных сил, которые есть, политических сил, которые всегда есть в любом обществе… наверное, им это не по духу, наверное, им это не нравится. Но что мы можем сделать? Я не знаю в этом мире единодушия, этот мир странный. Этот мир сложный, он болезненный, и он конфликтный мир, и я знаю, что, может быть, кто-то это категорический не принимает. Ещё раз говорю, нам остаётся только радоваться, что я и театр встречает большую часть нормальных людей, которые всё-таки в состоянии понять, что речь идёт о человеке, какой бы он ни был. Речь идет о человеке, о природе… о том, что это ненормально, когда человек зависит от предрассудков, общественного мнения, ложных правил… о том, что это неминуемо приведёт к трагедии.
Вы делите историю «Ильхома» на разные периоды. Один - доперестроечный, потом - когда «Ильхом» "замолчал"… А какой период сейчас?
МВ: Я думаю, что третий период «Ильхома» - это период зрелости, это период мастерства. Остались позади формальные эксперименты, остались позади такие сложные коллизии, как выживание театра в новых условиях после распада СССР… И мы повзрослели, те, кто ведёт театр. Мы сделали свою театральную школу, и в ней - замечательные ученики, собственно, вы видите многих на сцене, а в других спектаклях просто тотально представлена школа «Ильхома». Уже есть несколько поколений этой школы, потому что в прошлом году Шестая студия начала фактически уже существовать. И это уже вопрос, что дальше в творчестве? Меня все меньше и меньше интересуют, честно говоря, политические вещи. Да, по молодости лет, когда нам надо было самоутверждаться, и, так сказать, советская система нас давила, это был один вариант жизни, понимаете? Это был один период «Ильхома»… Перестройка, которая стала иллюзией… конечно, иллюзией свободы, потому что она всё равно привела к тупику очередному, к развалу гигантской страны, к разъезду людей, к драматическим коллизиям… это был другой период, период образования новой страны с непонятной перспективой, с достаточно сложными буднями, с достаточно непростой политической коллизией, которая развивается в Узбекистане… В любом случае сегодня «Ильхом» уже самодостаточный, он уже сам в состоянии выбирать, про что ему сегодня говорить, о чём говорить. Мне нравится, когда многие люди говорят, что это вообще маленькое государство… "Ильхом" - это творческое, художественное государство, конечно, не политическое, а художественное. Ну, как Ватикан такой творческий, понимаете? И вообще для нас, я бы сказал, выбор сегодня почти без берегов, мы делаем ровно то, что хотим, и, к счастью, художественные задачи, которые мы ставим на спектаклях, тоже безо всяких ограничений…
Как вам удаётся избежать какой-то рутинности, академичности что ли? Театр всегда молодой, свежий, с какими-то новыми идеями… Как Вам это удаётся?
МВ: Я думаю, это какая-то генетика, которая заложена в «Ильхом». Он не родился изначально как театр, которому всё было обещано, понимаете, не было обещано спокойной старости, дотаций государства, государственных премий, как это положено в традиционном устройстве. Это сразу был театр, который создали креативные люди, творческие люди, которые с первого дня до последнего, сегодняшнего, отвечают на вопрос "Как жить?" Понимаете, „как жить в искусстве?“ Это действительно не вопрос "как жить вообще", покупать ли продукты, новый "Мерседес" или, я не знаю, поехать на Канарские острова? Наш вопрос – "как жить в искусстве", про что говорить сегодня со зрителями, куда двигаться в своём творческом обновлении и с кем это сделать? «Ильхом» без конца отвечает на эти вопросы, наверное, поэтому была создана своя школа. Ведь мы не создали ее в первые годы существования «Ильхома», потому что сами были еще учениками. Но в момент, когда через 15 лет жизни театра мы поняли, что есть, что передать, начался тотально новый эксперимент. Потому что наши новые ученики, новое поколение - это как обострение слуха, ведь они учатся у нас мастерству и ремеслу и каким-то понятиям в искусстве, а мы учимся у них, чем живёт новое поколение. То есть - это постоянный диалог в «Ильхоме». А что им интересно, а где их проблемы? Иногда, кстати, нас они обескураживают, потому что выясняется, что нас что-то тревожит больше, чем их, что они такие инфантильные бывают, как растения какие-то… А иногда наоборот вдруг слышишь потайные какие-то вещи, которые ты уже, может быть, обострённо не воспринимаешь. Таким образом, находясь в этом диалоге между поколениями, естественном диалоге, который сложился в «Ильхоме», понимаешь, что главное, что происходит в этом театре, - это смена поколений, отсутствие штата, где все доживают до пенсии, где работаешь или не работаешь, тебе все равно почему-то платят деньги, где половина труппы просто числится, как иногда бывает… Я много работаю в Москве, например, в Московском академическом театре Моссовета, и я обескуражен, я иногда смотрю на книжечку этого театра, я половину артистов не знаю, не понимаю, кто это такие, они не выходят на сцену годами, но они получают зарплату. Потому что дотация академического театра такова, что она позволяет их содержать, они говорят: "Ну всё-таки этот человек проработал у нас в театре 10 - 15 лет"… В «Ильхоме» не получается так. И он так не мыслит себя. То есть - в «Ильхоме» кто работает, тот работает. И новые должны привнести что-то новое. Не знаю, может быть, я так долго говорю, но я пытаюсь действительно объяснить себе тоже вот этот феномен генетического обновления внутри театра. И еще, «Ильхом» никогда не боялся умирать. Мы никогда не объявляли себя бессмертным театром, с обеспеченным успехом на всю жизнь. Мы менялись невероятно резко в театральных языках и в темах, которые мы делали, и пока хватает сил на это.
Ваш новый проект с лондонским театром. Вы будете ставить и там, и там, репетировать и там, и там… Как вообще такой транснациональный эксперимент будет выглядеть?
МВ: Такое не первый раз происходит у нас. «Ильхом» находится, к счастью, на перекрёстке каких-то международных транснациональных проектов, потому что как только открылся "железный занавес", так «Ильхом» начал делать совместные проекты, сначала с ближними соседями, с Болгарией, Югославией, дальше начались проекты уже с немцами, израильтянами, американцами. Сегодня у нас уже громадный опыт такого рода проектов. Вот такой транснациональный проект делается и сейчас. Это модный английский молодой писатель, его новелла называется "Людьмилас брокен инглиш" - "Люськин плохой английский". Как понимаете, уже присутствует какая-то часть нашего прошлого, российский элемент. И этот футуристический роман перекрещивает какие-то такие традиции, ментальность старого света, с сумасшедшим, безумным сюрреалистическим миром, который до сих пор из себя представляют наши страны, независимые государства. Этот проект только в начале пути, буквально после Германии мы летим в Лондон, начало репетиций, поэтому пока рано что-то говорить. Ясно, что это будет в три этапа. Первые репетиции - в Лондоне, затем - в Ташкенте, и в 2008 году этот спектакль будет выпускаться.
Как, на Ваш взгляд, публика приняла Вашего "Аиста" сегодня?
МВ: Казалось бы, уже прокатнулся спектакль, но всё равно есть напряжение, как оценит зритель? Бог знает, какой он в Ганновере, понимаете? До "того" обычно набираешь какие-то сведения, которые якобы что-то говорят, а на самом деле ничего не говорят! Это консервативный город… Здесь есть своя сдержанность какая-то… Они не очень интернациональны, и в этом мы убедились, когда проходили через границу. Я не помню давно, чтобы мой паспорт обнюхивали, смотрели страницы не просто на просвет, а как-то перпендикулярно… Я не знаю, что там пограничник хотел увидеть? То же самое было и с моими актёрами. Наверное, узбекский паспорт на них произвёл неизгладимое впечатление! Но вот сегодня пришёл зритель, и я понял, что человек есть человек! Его во всем мире что-то задевает, и он забывает про то, что он знает или не знает, где находится Узбекистан. Может, после этого наоборот откроет карту и посмотрит, где он находится. Но его задевают простые человеческие истории, что случается в этой жизни с человеком… Так что - все нормально! Произошло то, что должно было произойти. Знаете, когда сердца зрителей просто что-то задело. Всё!
Почему Узбекистан и Ташкент вас до сих пор привлекают? Вы работаете и в других городах, в других театрах, практически по всему миру. Что в Ташкенте есть такого, что Вас не отпускает?
МВ: В Ташкенте есть многое, что меня не отпускает. Потому что я родился в Ташкенте, это мой город. Я думаю, что он больше мой, чем многих других, живущих в Ташкенте. Я его очень хорошо знаю, я его люблю, я его помню, я переживаю по поводу исчезновения многого, по поводу искажения смысла целых пластов культуры или даже исчезновения целых пластов культуры, которые в Ташкенте были. Но главный якорь - это мой дом, это - «Ильхом». Понимаете, можно быть международным режиссёром, можно ставить и представить список в резюме, где ты бываешь и ставишь, но это очень большая разница, удалось ли тебе в своей жизни оставить свой театр? Понимаете, на самом деле вы по пальцам пересчитаете режиссёров, которые оставили после себя свой театр. Я вообще считаю, что специальность уникальная, мирового класса режиссёров - всегда десятки, это никогда не сотни. Это десятки. И в этих десятках - всего лишь единицы, кто сделали тогда-то или тогда-то свой театр. Я считаю, что это очень серьезная история, я, может быть, не понимал этого по молодости лет. Потому что мне казалось, что это естественно, такое самовыражение. Хочется, чтобы это был твой ансамбль, близкие тебе люди, которые бы тебя понимали. С годами, когда я огляделся, понял, что это случается крайне редко, когда театры рождаются … Есть театры, никто не помнит, для чего они родились. И есть театры, которые с первого дня отвечали на вопрос "а зачем?", "а что мы нового добавим?" Что нового мы скажем, помимо того, что уже есть в этом мире, в театральной системе? Так что - я возвращаюсь в свой дом!
Вы как-то говорили, что когда много в жизни театральности, то театр становиться жизненным, а когда в жизни много жизни, театр становится театральным… Какой «Ильхом» сейчас?
МВ: Полистиличный. У нас есть спектакли, которые сделаны очень жизненно и подробно. И есть, которые абсолютные "наотмашь театр", очень футуристические и очень игровые. Но в них все равно есть правда, потому что я знаю, что какой бы ни был язык спектакля, у него должна быть своя правда. На каком-то уровне, на подсознательном, уровне чувства какого-то, уровне узнаваемости… неважно, но какая-то правда есть, должна быть! Если спектакль от балды сделан, то в нем нет стержня, нет фундамента, как будто сад без корней, понимаете? Может быть, он и красивый, но почему-то он пластиковый какой-то. Вот я думаю, что лучшие спектакли «Ильхома», они всё- таки, не являются прямым зеркалом жизни… Часто говорят: «Театр - зеркало жизни». Я не знаю, это зеркало жизни или зеркало фантазии художника, зеркало подсознания человеческого, я не берусь выставлять театр как форму какую-то или как явления культуры и искусства. Но совершенно очевидно, что эта часть подсознания связана всё-таки с реальным миром, в котором мы живём. Никаких нет единых путей, конечно, мы стараемся читать и понимать, что есть современная драматургия, и в «Ильхоме», кстати, сегодня, как ни в одном другом театре Узбекистана, происходит представление современных пьес. Только в этом году были представлены неделя немецкой драматургии, неделя израильской драматургии, неделя британской драматургии. Это такие мини-фестиваль внутри «Ильхома», когда разные группы артистов работают с разными группами режиссёров, чаще всего молодых, которые пробуются в режиссуре. Делается такой эскиз пьесы, и ташкентцы сталкиваются наотмашь с очень резкой драматургией, нечасто звучащей на сцене. Это редкая возможность. Пьесы ведь никто не читает, театр почти не ставит современную драматургию. Он ставит либо коммерческие проекты, бытовую пьесу, либо классику. Современная драматургия, к сожалению, в изгоях. И вот то, что мы поддерживаем на плаву информацию о ней в Ташкенте, это особая часть нашей биографии. Это к вопросу, ориентируемся ли мы на то, что происходит в мире. Второе - это постоянные импровизации. Театр «Ильхом» очень много рождает оригинальных спектаклей, от каких-то тем, которые волнуют. Так, например, родились подряд два спектакля. «Полёты Машраба», который вообще сделан на основе мифов, легенд, анекдотов, уникального поэта Машраба, во всех смыслах уникального, потому что он… Представьте: в 18 веке голый мужик по базарам ходит и писает на трон Эмира Бухарского, мочится просто в мечети и говорит, что это всё - прах, а весь Бог - я… За что человек был кастрирован, а потом просто повешен. Правда, он был повешен в Афганистане, который всегда был более нетерпим. Так вот, нам показалось, дух этого человека невероятно современен сегодня, и его отстёгнутость, свобода, эпатаж… Всем кажется, что эпатаж - это что-то такое современное, а вот вам пример 18 века! Таким образом, весь спектакль родился на импровизации, просто на уровне мифа, легенды, ибо ничего нет! Даже его поэзия, вся записанная и переписанная, ведь это было его устное творчество! И второй такой для нас удивительный проект оказался по картинам Александра Николаева, которого специалисты больше знают как художника Усто Мумина, ибо никто не знает, что это русский художник. Просто он принял мусульманство в 20 годы и растворился в мусульманской среде, сбежав от Октябрьской революции, думая о том, что в Узбекистане он укроется. Когда он приехал в Самарканд, ему показался, что это ренессанс! И это факт! Он попал в город ренессанса! Большевики еще не давили, и ему показалось, что вот он - рай художника! Он оставил безумный красоты живопись, которая на сегодня всеми специалистами воспринимается как культовая. Половина картин уже пропала, потому что, оказавшись в сталинских застенках в 37 году, этот человек, выйдя, был без работы и продавал за тарелку супа свои работы, и нам пришлось сильно потрудиться, чтобы разыскать хоть какие-то письма, какие-то очерки и просто оживить его живопись. Про что же рисовал и как создавал красоту этот художник? Как видите, здесь мы "питались" вообще уже не драматургией, не литературой, а какими-то витающими в воздухе наследиями, завещаниями, фантомами искусства. А вот "Орестея", видите, наоборот, такая супер-классика. Мы обратились к тексту, страшно сказать, пятого века до нашей эры! Никогда в жизни в Узбекистане эту трилогию не трогали, я вам скажу, более того, один немецкий режиссёр - Петер Штайн - однажды поставил её в России, и всё. При этом это - классика классик, уроки урока, и это такая тоже отстёгнутость, это такое подсознание человеческое, и это такой раскол стандартного мышления и нестандартного! Это такой на равных диалог с богами, который у греков существовал, на равных! "Орестея" - это такой сумасшедший проект в «Ильхоме», который неожиданно вызвал невероятный интерес зрителя, просто я не ожидал такого! Лишнее доказательство, это такое стёртое представление о погасшем городе, о людях, которым якобы сегодня не до вот этих мыслей классиков… Да их взрывают эти вечные идеи! Их взрывает! Им их не хватает! Всё так обыденно в этой жизни, всё так регламентировано, так пошло порой, политически пошло… Жизнь приземлена чересчур, и, наверное, театр должен оставаться той иллюзией, той фантазией, я не знаю, той силой, которая во всяком случае дарит людям те сны, еще раз говорю, реальные или фантастические, как угодно, но только истинные! То есть - те сны, которые всё-таки будоражат, не убаюкивают, не развлекают, а которые заряжают, когда люди потом говорят про этот сон… Я надеюсь, что "Орестея" - это такой какой-то следующий этап в «Ильхоме»…
Классический вопрос. Театр сегодня жив или мертв?
МВ: Театр жив, вне всякого сомнения. Для меня это риторический вопрос. Он меняется, и мало кто выдерживает планку театра сегодня. Обратите внимание, что театр требует душевных затрат, театр требует ненормальных людей, которые перестанут соблазняться деньгами, которых у телевидения, у сериала и кино сегодня значительно больше, чем у театра. Поэтому людей не хватает надолго в марафоне театра. Понимаете? Если они делают себе имя, быстренько бегут делать какую-то "продукцию". Поэтому театр без конца обесточивается, без конца лишается каких-то сил, в том числе и актёрских. Потому что актёры так легко соблазняются сегодня сериалами и работой на телевидении, что они театру всё меньше и меньше уделяют внимания, а театр - это живая энергия, откуда она возьмется? И тогда начинаются подмены энергии, и тогда начинается что-то странное, тогда начинается суррогат, начинается коммерческое искусство, где люди "выезжают" на узнаваемости, на лицах, которые мелькают в СМИ, и такого в театре стало больше. Однозначно, масс-медиа сделали свое дело. Сомкнулись, сговорились: "Да, мы не убили театр, но вы нами будете "питаться", а мы будем „питаться“ вами, у нас такой сговор“. Театров уникальных которые действительно создают какую-то живую энергию, их становиться меньше. Но еще раз говорю, это не значит, что театр умирает, просто, я думаю, театр как живое искусство, в том виде, в котором он должен быть как вид искусства, становится занесённым в „красную книгу“. Как исчезающее на наших глазах растение, животное. Мы больше видим сегодня пластиковый театр. Более развлекательный, более коммерческий, нежели театр, в котором, как я уже говорил, сны возникают, фантазии, откуда люди выходят с какими-то чувствами.
Может быть, и хорошо, что «Ильхом» оказался в Ташкенте, а не в Москве, к примеру?
МВ: Однозначно, Вы, к сожалению, озвучиваете теорию, которая не первый раз произносится, и я ее произношу. То, как я работаю в Москве и как работаю в Ташкенте, это большая разница. Все мои проекты в Москве превращаются в коммерческие либо тонут. Это тот случай, когда критики могут написать: „Боже мой, какой изящный спектакль!“, а он не выдерживает… Потому, что в гвалте коммерческой продукции и при беготне артистов, эта тонкость и хрупкость быстро умирает. Я не узнаю свой спектакль через сезон. Или там, допустим, как случилось с „Дон Жуаном“, он вызвал невероятный успех, только благодаря тому, что там сыграл популярный актер, герой „Бумера“ и „Бригады“, он, простите меня, был главным героем. Но я делал обреченно этот спектакль, понимая, что он - герой „Бригады“ и „Бумера“, но не Дон Жуан, то есть он не может сыграть любовь, разочарование в любви и, тем более, спор с богом. То есть - это средний артист, понимаете? Не знаю, может, он, наверное, умрёт, когда однажды услышит по радио, или не услышит… Ну, бог с ним, это он получил по первое число! Но я точно знаю, что меня точно разорвут все его поклонницы. Но в момент премьеры я точно понимал, что выпускаю спектакль с известной медиа-звездой, но с отсутствием моего героя спектакля. Вышли девочки с мобильными телефонами и фотоаппаратами, и в зале - миллион вспышек, и всё! И продюсер на меня победоносно посмотрел, сказал: „Ну, всё, Марк, они же у нас в кармане!“ Это большая разница подходов. Сегодня правит театром бухгалтер, продюсер, и они думают, как делать коммерческий проект. Я счастлив, что «Ильхом» остался режиссёрским, художественным театром, где правлю я, иногда вопреки здравому смыслу… Мой продюсер мне может иногда сказать: „Ну, нельзя сделать „Орестею“ в таком размахе, давай лучше зарплату заплатим побольше…“ Но видите, «Ильхом» вот такой сумасшедший театр! Он может не пойти на прибавку к зарплате, а на средней зарплате выдать всё в том варианте, в каком хотелось бы видеть, допустим, этот спектакль. Я еще раз говорю, я не знаю, хорошо это или плохо. Это та граница безумия, может быть, максимализма, которую я никогда не буду навязывать другим. Так случилось здесь, у нас. Вы совершенно правы, что в Москве «Ильхом», перенеси его туда, перестал бы быть «Ильхомом». Он существует в этом странном, замороженном времени в Ташкенте, с огромным потенциалом живого зрителя. Потому что, еще раз говорю, театр без зрителя не может существовать, без зрителя, нерастасканного соблазнами коммерческого, развлекательного искусства, клубного искусства и прочей суеты, которая делает своё дело. То есть - удаётся как будто бы держать некую экологическую зону, которую еще не совсем замусорили. Очень трудно на помойке делать театр. Очень трудно делать театр в гвалте суеты, когда расписание артистов превалирует, когда помреж тебе кладёт на стол записку, что у того-то и того-то съёмка в 11, а тот-то сможет быть на репетиции только до 12:30. Завтра этого артиста не будет, послезавтра мы должны, понимаете, дать ему посниматься пару дней. Это как на вокзале! Я не верю, что на вокзале можно решать серьезные дела. Вот и всё! Московский театр живёт на вокзале. Это классический пример, поэтому сдыхают театры один за другим. Сдыхают просто! Они есть, здание есть, но спектакля нет! Даже спектакль есть, но это не театр! Уровень очень средний.
Вы говорили про „замороженную“ атмосферу Ташкента. В принципе, каким Вы видите Ваш любимый город сегодня?
МВ: Заснувшим, как спящая красавица. Я не знаю, будем ли мы выступать в роли принца и разбудим ли мы его… Мы его будим, конечно, постоянно. Зритель приходит и вздрагивает, от испуга уходит, но потом снова возвращается к нам. Кто-то ругается на нас со страшной силой. Кто-то безумно любит и считает «Ильхом» культовым театром. Но, конечно, город заснувший, потому что нет достаточной инициативы, свободы, когда действительно каждый может себя проявить. Но динамика жизни все равно есть какая-то. С одной стороны, хотим или не хотим, это четвертый город пространства бывшего СССР, понимаете? Он остаётся крупнейшим городом. С другой стороны, динамика этого города невероятно замедлилась, но, чтобы не ставить вот так каменную плиту, я вам скажу, что что-то происходит. Вот мой такой взгляд. Показывается что-то, какие-то обороты этот город начинает набирать. Я надеюсь, что я не придумываю это. Мне начинает казаться, что он начинает обходить подводные рифы, некоторые несостыковки политической системы, которая, допустим, скучна. Она скучна! Она ведь даже, простите меня, не только не демократична, она скучна! Она слишком одноцветна, она не многообразна. И такое ощущение, что что-то человеческое, хитрое, выживаемое начинает пробиваться, прорываться сквозь толщу, понимаете, сквозь асфальт, но, еще раз говорю, целый период я воспринимал город заснувшим…
А Узбекистан вообще?
МВ: Вот не берусь Вам говорить, потому что, во-первых, плохо знаю, что происходит в регионах. Не езжу ведь. С друзьями и коллегами иногда посещаю Бухару, которую безумно люблю. Но знаю, что города эти „потухли“. Потому что Ташкент - невольное зеркало Узбекистана. Конечно, потухли и Самарканд, и Бухара, конечно же, нещадная бедность, которая есть. Но сейчас, еще раз говорю, внутри этого вижу больше и больше оазисов, каких-то маленьких человеческих побед. Всё-таки опять-таки побеждает закон большой величины. Вы знаете, такие города, как Ташкент, они не умирают, умирает город в 150 тысяч жителей, в 200 - 300, уезжают десятки, допустим, тысячи уезжают, даже сотни тысяч, но не уезжают миллионы. Понимаете, вот это большое число делает свое дело. Во-первых, я вижу, что происходит в моей театральной школе. Если бы не было реинкарнации города, понимаете, не росло бы новое поколение, мне бы некого было набирать. Последняя Шестая студия - это по-прежнему 10 - 8 человек на место. У меня есть, из кого выбирать. Вижу громадное количество молодых людей, которые интересуются, хотят заниматься искусством. И они новые, и они уже не имеют комплекса распада СССР, они ничего про это не знают. Они выросли уже в этих условиях, и они хотят тоже жить и побеждать в этих условиях. Они хотят отрываться, они не хотят соглашаться изначально с тем, что они должны жить скучной жизнью. Поэтому идут процессы, еще раз говорю. Увы, политика не помогает им идти более живо, более многообразно. И, конечно же, беда в том, что Ташкент потерял мощнейшие интеллектуальные силы. Вернутся ли они в Ташкент, возродятся ли на каком-то уровне, покажет время.
Вы только что упоминали „комплекс распада СССР“. У Вас этот комплекс остался?
МВ: У меня есть шрам, но не комплекс. Я - человек империи. Поясняю, я не человек империи, который поддерживал режим. Иначе не родился бы «Ильхом», он был против режима. Но я имя сделал в Советском Союзе. Имя «Ильхома», имя Марка Вайля - это было всесоюзное имя, и, конечно же, это ощущение просторов… Мне тесно! Почему «Ильхом» так часто работает в Москве? Во-первых, потому что он остаётся любимцем москвичей, понимаете? Когда бы мы ни приезжали - полные залы. Потому что „Ильхом“ знают. Во-вторых, потому что я все равно преодолеваю эти границы… Эти феодальные государства. Мне это все неинтересно! Этот тотальный распад мне скучен. Я - человек глобальный, мне той империи было мало, мне земной шар нужен! Я хотел, чтобы „Ильхом“ был театром международного значения. Конечно, мало декларации, надо делать все для того, чтобы был этот уровень. И он есть! Он случился, он проверяется, воспитывается. У нас школа международная. Вы знаете, у нас учатся американцы. Все удивляются, как это американцы приезжают учиться в школу „Ильхома“? А это факт! Некоторые из них работают в театре, не хотят уезжать, окончив школу. То есть, еще раз говорю, „Ильхом“ - это государство, у которого свои законы, свои правила игры. Мы преодолели некие провинциальные стандарты. Если кто-то хочет жить в изоляции, то не „Ильхом“. Он продолжает интегририроваться, контачить с миром, старается быть всепланетным явлением… Я понимаю, что это громко звучит, но очень хотелось бы быть частью мира всё-таки...
Как удалось ильхомовцам сохранить свою независимость от государства? А как быть с независимостью от каких-то рыночных условий?
МВ: Независимость от рыночных условий невозможно сохранить. Тут как раз полная зависимость. И чем жестче будет рынок, тем сложнее нам будет жить. Я не сторонник того, что театр не должен получать дотации. Должен! Вопрос, не приведет ли это к зависимости? К сожалению, у „Ильхома“ пока не было альтернативы. У нас вариантов не было. Театр родился как независимая компания, чтобы быть не под цензурой советской идеологии. И он продолжает быть независимым. Ну, я буду счастлив в тот день, когда мы сравняемся и заговорим на одном языке с чиновниками, с нашим министерством культуры и нам, наконец, протянут руку и скажут: „Ребята! Да, вас надо поддерживать!“ Доживу ли я до этого дня, не знаю. Более того, мало верю в это. Я немного скептик. Но кто его знает? Может быть, время двинется с ускорением…
