Григорий Аросев. Журнал «Страстной бульвар, 10», 8-88 (2006)
Узбекский театр «Ильхом» Марка Вайля возник тридцать лет назад и поначалу состоял из выпускников ташкентского театрально-художественного института. Позже к ним примкнули некоторые из «отверженных» артистов, которые сидели без работы, не найдя себе места в национальных театрах Ташкента. «Ильхом» – один из первых негосударственных театров, возникших в Советском Союзе, и первый – в Узбекистане. Один из первых, где дебютировала «новая драма» тех лет – Вампилов, Злотников, Разумовская. За три десятка лет «Ильхом» подготовил пять выпусков молодых актеров, обученных в рамках собственной Школы-студии, что, разумеется, развивает преемственность театральных традиций. В сентябре 2006 г. начинает работу новая, шестая студия при театре. В рамках празднования тридцатилетия театра было организовано масштабное турне по Европе: Москва, Вена, Лондон. В Москве были показаны три спектакля. Всю жизнь «Ильхом» следовал принципу эклектики: это был театр западного типа, но с восточными «бликами». Вот и московские гастроли, организованные Государственным театром наций, были окрашены в три разных «цвета». Театр показал три спектакля: «Бесплодные усилия любви» (мировая драматургия), «Белый белый черный аист» (постановка по произведению узбекского автора) и «Лаборатория доктора Чехова» (русская классика). Спектакли прошли на сцене Центра имени Мейерхольда. Stratford-on-Avon vs Liverpool Спектакль «Бесплодные усилия любви» начинается по-шекспировски – герои поднимают три флага, на двух из которых написано «Ильхом» и «Наварра», а на третьем помещен портрет самого Шекспира. Не хватает только, чтобы шут возгласил: «Играем Шекспира!» (Впрочем, шут в конце первого действия поднимает над головой табличку «Антракт» и антракт объявляет.) Сразу после этого основные действующие лица несколько раз проходят по авансцене, как бы представляя себя. Начало настраивает на веселый лад. Но... Концептуальная эклектика как кредо театра – это одно, а эклектика стилей и приемов, возникающая в отдельно взятом спектакле, – это совсем другое. С одной стороны, в спектакле немало комедийных приемов – это и таблички (кроме «Антракта» таким образом возвещается смена сезонов – «Зима», «Лето» и проч.), и подчеркнуто комическое существование некоторых актеров – Вячеслава Цзю (шут Башка), Евгения Дмитриева, безусловно, лучшего шекспировского артиста в этом спектакле (дон Армадо), Бернара Назармухаметова (паж Мотылек). С другой – чрезмерное «осовременивание» шекспировского социума. И если слишком явные гомосексуальные мотивы или игра в теннис (как фон разговора герцога со своими приближенными) воспринимаются более-менее адекватно, то музыкальное оформление вызывает недоумение. Безудержно используемые песни «Битлз», данные в авторском, то есть битловском исполнении, к примеру – «Girl», «Come together», «Obladi-Oblada», «Oh, darling», «You never give me your money», «Love love love», а также «Марсельеза», песня Эдит Пиаф «La vie en Rose» (обе мелодии сопровождают французскую линию пьесы) и русская народная песня «Комара женить мы будем», просто сбивают с толку. При этом мысль об использовании песен «Битлз» в шекспировской постановке видится весьма перспективной. Мелодии двух-трех песен в переложении звучали бы очень органично (та же «Love love love»). Но не в таком же количестве... Костюмы героев явно не добавляют порядка в общую картину спектакля. Здесь царит полный хаос. Нейтральные (хотя и характерные для XX, а не для XVII века) длинные шорты и жилетки герцога и его приближенных; подчеркнуто комичные, разноцветные наряды дона Армадо; классические офисные (!) костюмы (белый верх – черный низ) придворных дам французской принцессы... Разумеется, героев Шекспира можно одевать как угодно, но такому смешению стилей трудно найти внятное объяснение. Из сценографических решений отмечу занавес, примерно в человеческий рост, располагающийся в глубине сцены. На нем изображены разные ландшафты, которые по очереди становятся фоном спектакля – в то время, когда одна часть занавеса видна зрителям, остальные скрыты (сложены) благодаря тому, что сам занавес длиннее балок, на которых крепится. В спектакле занята преимущественно русская часть труппы, кроме упомянутых Цзю и Назармухаметова, а также Бориса Гафурова (герцог Фердинанд). «Бесплодные усилия любви» оказался самым трудным для восприятия спектаклем. Хотя шекспировская атмосфера артистами была создана… Улетевшие аисты «Белый белый черный аист» поставлен по произведениям Абдуллы Кадыри. Как отмечается в программке, этот репрессированный писатель, проживший всего 46 лет (1894-1940), мало известен читателям, причем не только российским, но и узбекским. В спектакле, поставленном по пьесе «Несчастный жених» (1915) и некоторым главам романа «Минувшие дни» (1925), затрагивается очень сложная тема: любовь юноши к... другому юноше. Можно представить, чего стоило автору написание пьесы в те годы в Средней Азии – говорить о таких проблемах было, бесспорно, не принято. Немудрено, что «Несчастный жених» почти не ставился. На пресс-конференции в начале гастролей М.Вайль сказал, что Узбекистан в целом отстает от мировых процессов лет на десять. Это утверждение видится несколько спорным, однако ясно другое: поставить такой спектакль «Ильхому» было тоже не очень легко, пусть и в 1998 году. «Ильхом» обходится с непростой темой деликатно и без лишней слащавости. Коротко о сюжете. Мальчик Махзум (Б.Нахармухаметов), сын учителя медресе (Борис Гафуров, один из лидеров театра), не похож ни на кого вокруг. Он пишет стихи, разговаривает с аистами, а главное – начинает испытывать непонятное чувство к своему другу Мухаммадкариму (Рустам Эсанов). В конце концов, об этом узнают все вокруг, и, дабы избежать окончательного позора (Махзум и так ославлен на весь Ташкент), родители решают его принудительно женить на Махичехре (Райхон Уласенова), девушке, которая не желает такого замужества – она влюблена в другого. За несколько первых ночей между молодоженами ничего не происходит, а потом Махзум допускает страшную ошибку: он избивает свою жену, что, разумеется, тут же становится известным ее родственникам. Они подают в суд. В результате процессуальных хитросплетений Махзум и его семья отделываются штрафом (хоть и огромным), но о воссоединении Махзума и Махичехры не может быть и речи. Вскоре после этого они встречаются в лесу, в том месте, где Махзум разговаривал с аистами, и тут появляется Мухаммадкарим, который, угрожая ножом, требует от Махзума денег, крича, что он тоже пострадал от «любви» Махзума к себе – теперь у него дурная репутация и его не берут на работу. Нелепая случайность – и от ножа Мухаммадкарима погибает Махичехра, которая пыталась оградить Махзума, своего мужа, от опасности. Разговоры мальчика с аистами – это, конечно же, символ стремления к свободе, к чему-то недостижимому. Аллегория неоригинальная, но в этом случае нет нужды выдумывать что-то новое. Также вполне понятна смена «окраса» аистов. Белый здесь – цвет надежды, счастья, которые наполняют душу Махзума вначале. А в финале отец мальчика проклинает и прогоняет птиц, в исступлении обвиняя их во всех бедах. «Белый белый черный аист» выдержан в строго национальном стиле. В спектакле играют только узбекские артисты (за исключением ролей русских комиссаров-судей), и они нередко переходят на узбекский язык. Делается это для придания действию большей аутентичности, но также служит и для соблюдения вербальной чистоты спектакля: ни одно грубое слово не произносится по-русски. Выглядит это так: «Всему городу известно, что ваш сын – ...» – и следует слово по-узбекски. Все резкости, вся инвектива для русскоязычной публики остается по ту сторону языка. Но не только языком создается узбекский колорит. Это, разумеется, и одежды, и циновки, на которых сидят или лежат герои, и обсуждаемые темы, и великолепный Казий (Сайфитдин Милиев), огромный, бородатый хитрец, который, возможно, несколько переигрывает в «восточности», но уж очень комично (как ему и следует) выглядит в своих сценах. Философия спектакля, как и оригинального произведения, проста: надо стремиться к своему счастью, чего бы это тебе ни стоило. Однако «стоимость» счастья иногда бывает слишком высокой. Как говорит главный герой: «К моменту моих похорон я уже очень давно был мертв». После этих слов дерево, стоящее в середине сцены и служившее сценографическим центром постановки (на нем, как на карусели, катался маленький Махзум, в корнях он прятал свои стихи и т.п.), резко падает и спектакль заканчивается – без лишних слов. Все, аисты улетели. Лаборатория и лаборанты Первый вариант названия пушкинских «Маленьких трагедий» звучал так: «Драматические опыты изучения страстей человеческих». Чехов, сочиняя свои одноактные пьесы, мог бы назвать их так же, поменяв обозначение жанра, причем используя как образец оба варианта: «Маленькие комедии» или «Комедийные опыты изучения...». Марк Вайль, готовя в «Ильхоме» первый спектакль по Чехову, решил идти как раз по пути изучения и озаглавил постановку «Лаборатория доктора Чехова». Ведь Чехов, пусть и не объединил свои ранние пьесы под общим названием, но, как и Пушкин, как и все великие драматурги, занимался изучением страстей человеческих. Только Чехов изучал их чаще всего через великое смешное. В спектакль вошли (в порядке представления): «Лебединая песня», «О вреде табака», «Юбилей», «Предложение», «Медведь». Забегая вперед, скажу, что непосредственно постановка пьес (то есть работа режиссера и актеров) в лучшем смысле выполнена в классическом стиле, не без погрешностей, но в целом крайне достойно. Но, если мы находимся в лаборатории, где проводятся всякие эксперименты, во время и после которых может случиться все, что угодно, то нам, стало быть, надо быть готовыми к разного рода неожиданностям. Которые не заставляют себя долго ждать: в первую же минуту на сцене появляется почти голый (полностью он обнажается спиной к зрителям), у которого на груди написано: «Одетый человек». Он переодевается, после чего вешает свои трусы на веревку в правый дальний угол, где те так и висят весь спектакль. Внимательный зритель заметит на трусах всемирно известную эмблему МХТ – чайку. Почти голый человек оказывается Никитой Ивановичем, суфлером из «Лебединой песни». Трусы с эмблемой МХТ на работнике театра... Гм... Неужели таким образом режиссер хочет подчеркнуть, что «Лебединая песня» происходит в наше время?.. Или трусы с эмблемой – это просто шутка? Как бы то ни было, «Лебединая песня» звучит, и звучит как ей и подобает – горько и трагично. Светловидова блестяще играет Е.Дмитриев, он смеется и рыдает, кричит и шепчет, актерствует (по роли) и откровенничает, представляя своего героя – усталого, разочарованного в себе и в мире человека... Когда Никита и Светловидов уходят, на сцену бочком-бочком протискивается Иван Иванович Нюхин, планирующий в очередной раз прочитать нам лекцию о вреде курения. Эту лекцию неучи-студенты (зрители) слушают уже второй век, и каждый раз хотят не то чтобы услышать что-то новое, но... Но, возможно, увидеть нового профессора (извините, лектора) Нюхина, то есть услышать знакомую лекцию в новом исполнении. В нашем случае, к сожалению, над Николаем Леоновым витает призрак его великого предшественника и однофамильца Евгения Павловича Леонова, который, будь его воля, навсегда бы отучил нас курить, кабы ставил перед собой в фильме М.Швейцера «Смешные люди» именно эту цель. Н.Леонову не удалось представить на сцене интересного человека, пусть загнанного в угол и крайне бесхарактерного, но человека, то есть личность. К сожалению, «О вреде курения» – самый уязвимый фрагмент спектакля. Нюхину в исполнении Н.Леонова сопереживаешь, но как-то снисходительно, его отчаянные попытки привлечь к себе сочувствие бесплодны. С нетерпением ждешь, что же будет дальше. А дальше начинается самая феерическая часть спектакля – «Юбилей». Невзирая на то, что никакой феерии вначале вроде бы не предполагается, М.Вайль придумывает отличный ход: в дверном проеме появляется некая дама (впоследствии оказывается, что это просительница Мерчуткина), которая как бы по телефону пытается поговорить с кем-то из банка и этим «кем-то» оказывается Хирин, бухгалтер. При этом разговор строится по классическим абсурдистским законам: Мерчуткина с разными интонациями говорит: «Алло, это банк?», а Хирин пытается сосредоточиться на работе и не отвечает. Мерчуткина, которую на московских спектаклях играл Максим Тюменев – редчайший случай, когда «трансвестизм» не выглядит отталкивающе, а наоборот, привносит в спектакль немало интересного, своим тревожно-тупым «Алло, это банк?» (которое в результате трансформируется в утверждающее «Банк, это алло!»), повторяемым раз пятьдесят, заставляет зрителей буквально выпадать из кресел от смеха. Шипучина, председателя правления, играет все тот же Е.Дмитриев, диапазону таланта которого можно только поражаться. Здесь он – весьма современный, «нестарый» (прямо по чеховской ремарке) человек, на которого навалилось безумное количество дел в связи с юбилеем банка. Неожиданно приехавшая жена (Марина Турпищева) только добавляет ему головной боли. Но самым страдающим лицом, безусловно, оказывается Хирин (Антон Пахомов, также эту роль исполняет Фарух Халджигитов). Ему нужно работать, он пишет доклад для Шипучина, а его все время все отвлекают – то сам Шипучин, то его жена, то Мерчуткина. Прекрасная мизансцена: доведенный до точки кипения Хирин начинает «прадедушкой» современного шредера резать бумаги. Он это делает с неприкрытой яростью и даже ненавистью. Потом бумажными полосками закидывается вся сцена. И тут почти одновременно происходят два события. На сцену одну за другой выносят четыре псевдодревнегреческих колонны (с комичным пафосом знаменующие юбилей), и тут же появляется Мерчуткина. Напомню, если кто позабыл: муж Мерчуткиной, губернский секретарь, потерял из-за многомесячной болезни должность, а жена его требует компенсации недоплаченного ему жалованья. Она уже «в пяти местах была, нигде даже прошения не приняли», как вдруг ее зять «надоумил» прийти в банк. Увещевания, что банк – частное предприятие, и тут не могут отвечать за действия государственных учреждений, не возымеют действия, Мерчуткина упрямо требует своего. Пахомов-Хирин тихо, но ощутимо бесится, Тюменев-Мерчуткина громко скандалит и бесится весьма громко, а Дмитриев-Шипучин пытается быть выше всех этих «мелочей», но получается плохо, и он тоже бесится, хотя и почти незаметно. Развитие этого конфликта и его кульминация, а также кульминация всего «Юбилея» и первой части спектакля – финальная неразбериха, когда на Мерчуткину падает одна из колонн, а на колонну садится Хирин, чтобы наконец-то утихомирить назойливую просительницу. В этот момент входит ожидаемая депутация. Финальную мизансцену можно назвать гоголевской – конечно, «немой сцены» как таковой нет, но общее удивление, изумление и растерянность весьма похожи на чувства гоголевских персонажей. Если в первом действии на сцене больших декораций нет (все вносится и выносится за считанные секунды), то во втором перед зрителями воздвигается массивная беседка, в которой происходят события «Предложения» и «Медведя». После гиперактивного и напряженного «Юбилея» требуется что-то спокойное, и таковым становится «Предложение». Все в этой части спектакля убедительно. Все, кроме едва ли не главной вещи. Ломов, приехавший свататься к Наталье Степановне Чубуковой, своей соседке, но самозабвенно вступивший с ней и ее папашей в дебаты о собаках и о принадлежности знаменитых Воловьих Лужков, по Чехову человек «здоровый, упитанный, но очень мнительный». Кажется, что эту антитезу надо использовать и в хвост, и в гриву. Но Ломова играет Вячеслав Цзю – артист отнюдь не выдающихся габаритов, и кажется вполне даже нормальным, что человек столь небольшого роста теряется и смущается рядом со Степаном Чубуковым (которого играет уже упоминавшийся Максим Тюменев, кстати, по комплекции как раз очень подходящий для роли Ломова). В «Предложении» режиссер не стал придумывать никаких особых ходов, что кажется вполне оправданным. Тюменев в памяти зрителей все еще существует в роли Мерчуткиной, к тому же Чубуков настойчивостью и уверенностью в себе похож на жену губернского секретаря. Однако Тюменев вовсе не остается в тени своей первой роли. А Елена Сердюкова, играющая Наталью Степановну (вторая исполнительница – Алена Лустина), по сути, главенствует на сцене, управляет не только папашей и женихом, но и сценическим пространством (к примеру, рассыпает горох в начале разговора с Ломовым), ведь она, начиная с третьей сцены, постоянно находится в гуще событий. Наконец, последняя часть спектакля – «Медведь». У «Ильхома» эта пьеса, «шутка», по определению Чехова, получилась самой загадочной, самой противоречивой и самой тонкой. Нетипичная для того времени интрига, разрешаемая неожиданным способом, представлена одновременно комедийно и драматически. Когда Елена Ивановна (Ольга Володина) рассказывает о своем одиночестве, о злодеяниях своего мужа, которому она, невзирая ни на что, остается верна, как бы это нелепо ни выглядело, она воспринимается почти трагически. Свои страдания она раздувает вполне комически, так же общается со своим слугой Лукой (Павел Лукашенко), так же манерно и капризно не хочет разговаривать с нежданным гостем – Григорием Смирновым (Илья Дудочкин). Но любовь поражает их по законам драмы – как молния, как финский нож, поражает настолько, что они в результате решают стреляться на дуэли. Все главное происходит не вокруг героев, а в них самих, поэтому сценографические находки (развешивание гардин и огромная стремянка на сцене, полуобнажение Смирнова в провокационном ожидании ответа от своенравной Елены) воспринимаются лишь как аксессуары. Зрители с нетерпением ждут следующих действий героев. Во время сцены дуэли Володина и Дудочкин настолько умело играют на паузах, что невозможно представить других по внешнему виду и поведению Попову и Смирнова. Кажется, Чехов задумывал своих героев именно такими. «Медведь» заканчивается классической репликой влюбленной вдовы: «Лука, скажешь там, на конюшне, чтобы сегодня Тоби вовсе не давали овса». Но эта фраза, безусловно, очень смешная, остается неоцененной зрителями. Володина произносит ее, совершенно не комикуя, она уже совсем другая, чем в начале пьесы, когда манерничала и в память о почившем супруге приказывала дать его любимой лошадке лишнюю осьмушку овса. А кроме того, в это время на сцене совершается странная, на первый взгляд, процедура... Выходят люди в белых одеждах и начинают вырубать появившиеся невесть откуда белые кусты (на самом деле их незаметно выносят на протяжении всего второго действия то сами действующие лица, то работники сцены)... И оказывается, что это вишневый сад. И Елена Попова произносит реплику Любови Раневской: «О, мой милый, мой нежный, прекрасный сад!.. Моя жизнь, моя молодость, счастье мое, прощай!..» Сразу после этого слышится отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный... Этим замечательным режиссерским ходом, соединяющим не очень-то соединимое, завершается серия экспериментов в лаборатории доктора Чехова. …«Ильхом» – театр талантливый, интересный, перспективный. Но вместе с этим – противоречивый, неоднозначный. Он не может и не должен нравиться всем. Отнюдь не со всем можно согласиться. Но своей принципиальностью, отстаиванием своих эстетических и художественных позиций «Ильхом» заслуживает уважение. Делать глобальные выводы на основе трех спектаклей нельзя. Однако показанные в Москве работы свидетельствуют: театр имеет в своем активе прекрасных артистов разных типов (не хочется употреблять слово «амплуа») и возрастов, режиссера с молодой душой, нестандартным мышлением и видением, как жить и куда идти дальше. И вдохновение. Ведь слово «ильхом» в переводе с арабского означает «вдохновение, ниспосланное свыше».
